Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Он взял иглу двумя пальцами, понюхал и хмыкнул.

— Об этом после. Я к вам с другим. Вязмитинов возил нынче журнал Комитета во дворец. Государь прочёл. — Виллие помолчал. — И желает вас видеть. Завтра, в одиннадцать, на Каменном острове.

Терентий у куба уронил ковш. Лемке так и застыл с ножом в руке.

— Меня что же, опять судить собираются? — спросил я. — Очередной донос?

— Нет. — Виллие впервые за весь вечер улыбнулся, коротко, одними глазами. — На этот раз весть крайне хорошая. Всё остальное узнаете от государя. — Виллие был уже у двери. — Скажу одно. Такие вести я лекарям ещё не возил.

Дверь за ним закрылась, а я ещё долго стоял над чашкой с белыми иглами и чувствовал, как губы у меня сами расползаются в улыбку.

Впервые за эту неделю меня вызывали не на допрос.

Завтра меня ждёт встреча с императором.

И впервые за долгое время встреча обещает быть приятной. Что ж, ещё немного, и я узнаю всё сам. Из первых рук.

Правда… Догадки у меня уже имеются.

А потому я знаю, что нужно сделать перед встречей.

Догадаться, зачем меня зовут, было нетрудно. Пришли государь за мной пристава, Виллие сказал бы об этом сухо и с порога, как и говорил мне всё неприятное. Вместо этого лейб-хирург улыбнулся и пообещал весть, какой лекарям ещё не возил. Значит, звали меня жаловать, и жаловать из своих рук.

За что — я тоже понимал. Пултуск со всеми моими числами Виллие показывал государю ещё весной, в Бартенштейне, а про мост, где гвардейцы Сергея, брата моей невесты, несли из тильзитской кирхи сорок раненых, государь при Бонапарте помянул сам. Указ о носильщиках он подписал, как и обещал. Оставалось отблагодарить того, кто этот указ выпросил.

Только награда была половиной дела. Про такие аудиенции я читал ещё в своём веке, в мемуарах, и государь в них, пожаловав человека, нередко спрашивал напоследок, чего тот ещё желает. Спрашивал он один раз, и отвечать надо было сразу, потому что второго раза уже не будет.

Просить для себя мне было нечего. Дом у меня был свой, и на жизнь хватало. Зато к зиме в армии кончится хинная кора, которой здешние лекари поят от всякого жара, и знали об этом в Петербурге одни скупщики да мои люди за Рогаткой.

Об этом я и решил просить. Только государь не лекарь, и латыни с гранами слушать не станет. Говорить с ним надо было по-купечески, ценой и счётом, и уложить всё на одну страницу, чтобы её дочитали до конца.

Писал я её до рассвета, в конторе у Штосса. Иван Георгиевич снял иглы с чашки, перевесил их на аптекарских весах и пересчитал наши полмешка коры на пуд. Выходило, что с пуда августовской коры получается больше полуфунта соли, а это при двадцати гранах на приём полтораста приёмов. Ива же нам не стоит ни гроша, и платить приходится только работникам да за дрова.

Лист у меня вышел короче, чем я думал.

«Хинной коры в порту нет, и к зиме её не станет и в армии. Весенний привоз скуплен, осенний законтрактован вперёд, а за остатки дают вдвое против цены. Соль из нашей ивы сбивает жар и снимает ломоту, хинную же кору можно поберечь для перемежающейся лихорадки, которую ива не лечит. С пуда коры выходит полтораста приёмов. Прошу дозволить пробу в Мариинской больнице и в армейских госпиталях».

Лемке наполнил солью две склянки, одну для государя, другую для моей больницы, и наклеил на обе ярлык с нашим общим клеймом «Лемке и Салтыковъ».

— Пусть государь видит, что клеймо у нас общее, — сказал он, разглаживая ярлык ногтем. — Мне советовали его стереть, а я его отправляю во дворец.

Сам аптекарь остался у куба варить остальные полтора мешка, а пристав Ширяев, как и обещал, приехал до света за Тарусовым, чтобы везти купца к военному министру. Следом за ними уехал на Кирочную и я, с листом за обшлагом и склянками в кармане.

Гришка, мой слуга, услыхав, куда я еду, перекрестился и потом чистил мне мундир так, что едва не протёр сукно. В зале с рассвета стучали топоры. Охтенская артель второй день перестилала мне полы, и плотники таскали со двора сухую сосну.

Хромоту я заметил из окна. Молодой плотник, лет девятнадцати, нёс через двор доску на плече и на каждом шагу приседал на правую ногу. У крыльца он оступился, доска съехала, и, подхватывая её, парень охнул и схватился за ногу.

— Как звать? — спросил я, выйдя к нему.

— Филат, барин.

— Давно хромаешь?

— С неделю. Пройдёт.

— Сядь на ступеньку и подверни штанину.

Колено под моей ладонью было горячее и распухло так, что ямки по бокам чашечки пропали. Щиколотка на другой ноге отекла, и сапог Филат стянул с неё, кусая губы. Пульс у него частил, за сотню.

— А раньше что болело?

— Левое колено, барин, да отпустило. А до того, на Ильин день, горло. Глотать не мог, неделю на одном квасе сидел.

Горло три недели назад, а теперь суставы, которые загораются по очереди, один за другим. В моём веке это называют ревматической лихорадкой. Колени у таких больных проходят сами и следа не оставляют. Хуже другое. Та же хворь садится на сердце, на его клапаны, и такой плотник нередко к тридцати годам задыхается на лестнице.

— Пойдёшь в Мариинскую больницу, — сказал я. — С Гришкой, нынче же.

— Барин, да как же! — Из-за угла выступил седой мужик с топором за поясом, Парамон, староста артели. — Девять дён до вашей свадьбы. Пол вам кто класть станет? Вы у меня руки забираете.

— Руки я у тебя забираю на месяц и плачу за них, как за работу. Пол ты мне и с девятью работниками положишь.

— А ну как он там помрёт? Мне что матери его сказать?

— Помрёт он, ежели станет таскать твои доски. Хворь у него сейчас садится на сердце, и всякая доска ложится на это сердце. — Я посмотрел на Парамона в упор. — В больнице я его выхожу, и через месяц он вернётся к тебе на своих ногах.

Филат побелел и вцепился в ступеньку.

— Не пойду я в больницу. Оттуда на погост носят.

— Ступай, Филатка. — Парамон сплюнул и надел шапку. — Барин дело говорит. Реветь