Металл - Гизум Герко

Ночью я проснулся оттого, что за переборкой кто-то кашлял. Сухо, коротко, с закрытым ртом. Я лежал и слушал, пока не понял, что это воздуховод над койкой, который на каждом выдохе борта делает такое сухое «х», и что я третью минуту считаю его такты, как считал бы чужой кашель: раз, пауза, раз. Мири молчала. Она слышала то же самое и была достаточно тактична, чтобы не ставить диагноз ни воздуховоду, ни мне.

Другой пациент, кстати, вел себя тихо. Семнадцатый молчал всю петлю, на всех натяжениях, и Мири честно фиксировала: ноль событий, ветка спит. Пологие развороты Юссы работали, укладка работала, режим «не отпускать» работал. Слово «кости» на борту прижилось окончательно и стало термином: Юсса перед каждым маневром спрашивала «как кости», я отвечал «молчат» или «гудят», и на «гудят» разворот ложился на полградуса положе, без единого вопроса, как будто так и было записано в лоции. Мири однажды посчитала, во что нам обходится эта вежливость: четыре минуты хода на петлю. «Дешевле не бывает. Страховка от того, что не имеет цены, за четыре минуты. Если бы галактика умела так торговать, я бы уважала галактику».

Я даже начал позволять себе думать, что мы дотянем: две петли, потом док, дефектоскопия сектора, которую Тольд внес в заявку, и дальше это будет история про то, как борт поймали на ранней. Про то, как успели.

В «Тупике», грузя лом, я снова увидел вербовщиков, теперь уже троих, и один из них, не тот, что раньше, посмотрел на нашивку «Пеликана» на моей куртке дольше, чем смотрят просто так. Подходить не подошел: Пруль шел рядом, а Пруль двигался мимо вербовщиков, как ледокол, у него это было отработано. Но взгляд я запомнил, механически, как запоминаю все, что смотрит на меня дольше секунды.

— К слову о будущем. — Мири дождалась обратного перехода. — Я обязана напомнить одну позицию, которую ты складируешь. Осталось две петли. Ты так и не ответил себе про штатное место. Я не тороплю, я веду учет нерешенного, и этот пункт в нем самый старый. Восемьдесят три дня в статусе «думаю».

— А ты бы что выбрала?

Я спросил и сам удивился, что спросил. И она, по-моему, удивилась, что я спросил, потому что ответила не сразу, и ответ был не по форме ведомости.

— Я бы выбрала, чтобы выбирал ты. — И раньше, чем я успел принять это за уклонение: — Это не уклонение, это позиция, слушай. У меня в ядре, где-то очень глубоко, ниже всего, что я о себе знаю, прошита одна вещь: следовать за оператором. Я ее не выбирала, она заводская. Но за пять лет я сделала с ней то, что ты делаешь со старым железом: перебрала и посадила ладонью. Теперь она звучит не «следовать за оператором», а «я хочу посмотреть, куда ты придешь». Понимаешь разницу? Мне интересно не место, Роджер. Мне интересна траектория. Ты единственное, что я слушаю дольше, чем этот борт, и твоя песня, к твоему сведению, еще ни разу не была ниже вчерашней. Вот и не порть мне статистику.

Я лежал и молчал, и за переборкой ровно, на полтона ниже паспорта, гудел «Пеликан», который мы держали, и где-то впереди, за двумя петлями, ждали: ведомость, ответ Тольду, восемьдесят кредитов, которых не было, билет, который не сходился, и обещание в форме, которое я дал на камеру.

А догнало нас все это раньше. На подходе к узлу, за сутки, Хеда собрала экипаж и зачитала депешу: старательская контора, оспорив наш встречный хронометраж и проиграв, добилась своего другим путем, через грузового брокера. На последнюю петлю стажировки «Пеликану» ставили доборный контракт: вывезти остатки концентрата с «Сухого», двойной загрузкой, тем же уплотненным графиком.

Последняя петля. Двойной тоннаж. Жесткие торможения.

Я поймал взгляд Ярне через кают-компанию, и мы подумали одно и то же слово. Слово было: семнадцатый.

Депешу брокера борт переваривал сутки, и по тому, как он ее переваривал, можно было изучать людей.

Пруль возмущался вслух и добросовестно: последняя петля, двойной тоннаж, они там на узле совсем таблицами объелись. Юсса не возмущалась совсем, а молча села пересчитывать окна, и это было хуже любого возмущения. Ботва удвоил закладку теста, потому что на возмущение у него в хозяйстве не имелось отдельной посуды. Хеда за вечер переписала смету петли трижды, и щелчки ее планшета вышли на девятнадцать в минуту, ровно к границе, за которой к ней не подходят. А Тольд сказал экипажу одиннадцать слов: «Контракт подписан брокером. Брокер наш. Отказа не будет. Работаем как умеем». И ушел на мостик, унося спину прямее обычного.

Механику мне объяснила Хеда, коротко, между двумя накладными:

— Брокер узловой, крум. Восемнадцать лет с ним. Через него идет половина наших фрахтов, и ни одной спорной сделки за все восемнадцать: у крумийских кланов обмануть в торге доблесть, а украсть смертный позор, и разница эта у них прописана строже, чем у нас в уставе. Торгуется он насмерть, зато сторгованное у него уже свое, и отказ от сторгованного у них идет по второй статье, как кража. Слово «нет» он слышит от линии один раз, запоминает навсегда и вычитает из всех будущих лет сразу. Контора это знала, когда пошла к нему, а не к нам. — Она поставила подпись и добавила без перехода: — Грамотно воюют. Сетку их тарифов теперь знаем. Обошлось в четыре процента.

Я запомнил. У меня вообще в ту неделю хорошо запоминалось: организм, похоже, чуял, что конспект скоро понадобится.

А борт отреагировал на депешу по-своему: посыпалась мелочь.

За трое суток стоянки на «Крестовине» у нас отказало больше мелкого железа, чем за два предыдущих квартала. Началось с нагревателя душевой. Он даже не сломался, а ушел в глухую несознанку: грел ровно до температуры, которую Пруль охарактеризовал «как рукопожатие покойника», и на этом считал свой долг исполненным. Пруль объявил случившееся покушением на единственное завоевание трудящихся жилой палубы и потребовал созыва комиссии. Комиссия в лице меня нашла прогоревшую спираль; спираль в ЗИПе нашлась, одна штука, записанная «нагревательная, бытовая», и пока я ее менял, сдох датчик уровня технической воды. Сдох подло: не замолчал, а