Вор Мертвого города. Том 2 - Андрей Глухарёв

Он похлопал огромной, покрытой шрамами ладонью по древку двуручной секиры на коленях.

— У Крэга однажды была секира, — совершенно серьёзно, обстоятельно пояснил здоровяк. — Крэг купил её у кузнеца на рынке. В Северных Землях, где много снега и злых людей. Кузнец взял три серебряные монеты и сказал: «Слушай, большой человек, должен тебя предупредить. Эта секира проклята».

Крэг нахмурил безволосые брови, вспоминая детали.

— Крэг спросил кузнеца: «Как проклята? Мертвяки придут? Руки отвалятся?». А кузнец посмотрел на Крэга, забрал монеты и сказал: «Тупится быстро. Если кости рубить — к вечеру точить надо».

Гигант пожал необъятными плечами — стальные пластины громко лязгнули.

— Вот и всё проклятие, — философски заключил Крэг. — Крэг рубил кости. Секира затупилась. Кузнец не обманул. Крэг потом нашёл кузнеца и ударил его тупой секирой. Кузнец сломался. Она не проклятая. Она хорошая.

Закончив притчу, здоровяк удовлетворённо кивнул собственным мыслям, опустил мутный взгляд на левое колено, выставил толстый палец и легонько постучал.

Дзинь.

Харгрим медленно открыл рот. Лицо побагровело. Гном издал странный, сдавленный звук — что-то среднее между истеричным смехом, предсмертным хрипом и стоном человека, которому только что наступили на ногу. Он согнулся пополам, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его затряслись в беззвучной конвульсии. Гном утёр выступившие слёзы тыльной стороной закопчённой ладони, шумно высморкался в сторону и с неожиданной деловитостью принялся застёгивать подсумки. Тупость Крэга послужила отличным громоотводом для накопившегося напряжения, но Эре-Нергал не терпел долгого веселья. Башня снова наполнилась сухим шорохом — звуками людей, собирающихся на работу, с которой могут не вернуться.

Крэг, так и не разобравшись, что именно так развеселило «маленького бородатого человека», безмятежно моргнул, еще раз провел толстым пальцем по лезвию своей не-проклятой секиры и успокоился.

Я не смеялся. Медленно выдохнул, чувствуя, как абсурдность момента выжигает последние остатки сковывающего напряжения. Всё. Хватит литургических текстов, гниющих королей и философских бесед. Пришло время делать то, за что нам обещано золото.

Я отвернулся от каменного стола и принялся методично проверять снаряжение. Вытащил из ножен на бедре короткий меч, провел подушечкой большого пальца по темной, отливающей серебром стали. Безупречно. Клинок скользнул обратно с глухим, сытым щелчком. Метательные ножи — по два в каждом голенище, еще три спрятаны в наручах. Проверил баланс, убедился, что ремешки не перетерлись и лезвия выйдут без зацепа. Наконец, арбалет. Сдул пылинку с бронзового фиксатора тетивы, прокрутил ворот, вслушиваясь в сухое, четкое клацанье шестерни. В моем ремесле заклинивший механизм — это не досадная оплошность. Это нож в печень от того, кого ты не успел застрелить.

Справа деловито шуршал Харгрим. Гном успокоился так же быстро, как и завелся, и теперь превратился в воплощение угрюмой эффективности. Его толстые узловатые пальцы перебирали стеклянные трубки с запалами, красные шашки исчезали по петлям на поясе, он проверял герметичность кожаных мешочков с серым порошком, тихо ругая про себя здешнюю сырость — от нее селитра теряла убойную силу.

Лира собиралась молча. Волшебница аккуратно, почти с нежностью завернула большую ониксовую плиту и обломок в плотную холстину, перетянула бечевкой, убрала в заплечный мешок. Она больше не дрожала. Перевод текста, направление, которое она нам дала — всё это что-то в ней изменило. В птичьих, суетливых движениях появился крошечный, но осязаемый стержень. Она проверила завязки на мантии, потуже затянула пояс, чтобы полы не мешали при ходьбе, рассовала по внутренним карманам несколько пустых флаконов. Без посоха она была слаба, но теперь знала свое место в отряде.

Крэг просто встал. Тяжело, с лязгом гнутых пластин, похожий на просыпающуюся гору. Закинул секиру на плечо. На этом его сборы были закончены. Только Молчун не делал ничего. Безымянный надсмотрщик так и стоял у оконного пролома — неподвижный, как кусок здешнего черного базальта. Ему незачем было проверять оружие или затягивать ремни. Он просто ждал, пока мы возимся со своей несовершенной амуницией.

Проблема возникла там, где я меньше всего хотел ее решать.

Даррен.

Бывший командир поднялся на ноги. Я не видел, как он это сделал, но по испарине на его лбу и по тому, как мертво он вцепился в край стола, было понятно, что подъем обошелся ему в половину оставшихся сил. Лира перевязала его на совесть еще ночью — свежие льняные полосы плотно обхватывали тело, пятно сукровицы не расползалось. Но цвет лица у Даррена был как у старого пергамента, пролежавшего неделю в сыром подвале. Под глазами залегли черные тени. А то, как он клонился влево, поджимая руку к побитым ребрам, выдавало человека, которому каждый вдох обходится вдвойне дорого.

И при всем этом он стоял. С упрямством барана, уперевшегося рогами в ворота бойни, и на его лице было написано явное намерение идти с нами.

Я закинул арбалет за спину, затянул грудной ремень и медленно подошел к нему. Остановился в двух шагах. Окинул беглым, оценивающим взглядом.

— Ты остаешься, — сказал я. Коротко. Без предисловий.

Даррен дернул щекой. Шрам над его бровью налился кровью. Он выпрямился, подавив гримасу, и шагнул навстречу.

— Я иду, Марек, — хрипло, но твердо. В его голосе не было ни пафоса, ни рыцарской бравады. Так говорит тертый наемник, отказывающийся признавать себя списанным товаром. — Рана длинная, но неглубокая. Мышцу не перерубило, кишки целы. Я ходил и с худшим. Под Арлестом маршировал трое суток со стрелой в икре.

— Под Арлестом ты шёл по лесу, Даррен. Здесь — гробница, напичканная ловушками Первого Архитектора, — я не повышал голоса, но каждое слово вколачивал, как гвоздь.

— Я вас не задержу. Да, я медленнее обычного — но не настолько, чтобы ты не мог взять меня с собой. — Он упрямо мотнул головой, левая рука прижалась к боку. — Правая цела. Меч удержу. Встретим здешнюю гниль — лишний клинок не помешает. И давай начистоту: в последний раз, когда вы оставили меня, я чуть не попал на ужин к каменной химере. Еще одной такой отсидки мне не пережить.

Я выслушал его, не перебивая. Смотрел прямо в ввалившиеся, лихорадочно блестящие глаза. Видел, чего ему стоит эта тирада: холодная испарина на лбу, дыхание, сбивающееся на свистящий хрип. Гордость — отличная броня, но кровотечение она не останавливает и порванные ткани не сшивает. Если я возьму его во Внутреннее Кольцо, он сдохнет. Сдохнет сам и потянет кого-то из нас за собой — в тот момент, когда не сможет вовремя перепрыгнуть яму или увернуться от