Металл - Гизум Герко

сказал: ничем, кроме года выпуска, и что аварийный запас проверяют в хорошие дни, потому что в плохие его не проверяют, а хватают. Инструкция на шкафу предписывала «спокойно вскрыть, спокойно надеть, спокойно покинуть». Слово «спокойно» повторялось в ней четыре раза. Человек, который ее писал, знал, что пишет неправду, и надеялся взять числом.

Еще он показал мне ручную ветку перепуска, ту самую, за коллектором четвертой секции. Шестая серия дышит через нее в обход штатного клапана: клапан изношен, и если магистраль рвет, автоматика глушит насосы, но перепуск остается открытым, и закрыть его можно только руками, маховиком, сорок секунд работы. Я спросил, почему сорок. Он сказал: потому что резьба старая, и быстрее нельзя, а медленнее не имеет смысла. Я записал это в тетрадь, позицию тридцать пятую, не зная, что записываю расписание вечера.

Мири держала непрерывную запись и говорила мало. Из этого малого:

— Зафиксируй в журнале время начала тихого хода. Если мы успеем, эта строка никому не понадобится. Если не успеем, она будет стоить дороже всего журнала.

Экипаж жил по расписанию, но расписание стало тоньше обычного, как лед у берега. Ботва принес в машинное котелок с горячим и поставил на верстак.

— На троих.

Я загнул два пальца:

— Нас двое.

Ботва повел подбородком в сторону теплообменника:

— Ему.

И ушел. Я не стал спорить: во-первых, с Ботвой не спорят, во-вторых, порция железу в тот день не казалась мне лишней.

Пруль совершил поступок, которого доска тотализатора не знала за всю свою историю: вернул ставки. Молча, без объявлений, разнес по каютам, и на вопрос Ботвы «почему» ответил, что нынешний тираж отменяется по техническим причинам. Мири вечером записала в журнал новый измерительный метод: уровень страха в экипаже измеряется возвратом ставок, шкала открыта, калибровка по Прулю.

Хеда перечитывала страховой полис линии. Я застал ее за этим в коридоре у грузовой конторки: она стояла, водила пальцем по строкам, и щелчков не было совсем, что пугало сильнее любых щелчков. Полис перечитывают, как письма бывших: ищут строку, в которой тебя разлюбили. Судя по лицу Хеды, строка находилась, и не одна.

К середине перегона в машинное спустился Тольд. Постоял у доски, где мелом жили одиннадцать вычеркнутых позиций и одна новая, посмотрел на цифры наработки, на котелок Ботвы, на меня. Спросил, что говорит борт. Я сказал: говорит, что устал, но дойдет. Тольд кивнул и еще с минуту стоял молча, положив ладонь на станину компрессора, как кладут руку на плечо человеку, с которым нечем поделиться, кроме ладони. Уходя, сказал не мне и не борту, а куда-то между:

— Тринадцать часов. Я возил грузы дороже. Дороже этих тринадцати часов не возил.

Мири после его ухода помолчала положенные приличием секунды и заметила, что у аварий есть расписание, просто они его не публикуют, и что вся ее работа последнего месяца сводится к попытке украсть чужое расписание через замочную скважину. Я спросил, украла ли. Она ответила честно: выписки. По выпискам выходило, что до стенки мы доходим. Она специально подчеркнула слово «выписки» и попросила занести в протокол, что полное расписание не видел никто.

За три часа до зоны Юсса начала торможение, и оно было произведением искусства. Она растянула его на такую пологую дугу, что перепад натяжений на корпусе не выходил за фон: Мири подтверждала, семнадцатый молчал, и я впервые за сутки позволил себе подумать слово «успели». Подумал и тут же спрятал, по юссиной школе: до разгрузки такие слова вслух не считают.

В зону подхода «Тупика» мы вошли по расписанию, тихие, тяжелые и почти спасенные. До стенки оставалось сорок минут хода.

Диспетчер «Тупика» вышел на связь, когда оставалось тридцать девять.

— Борт «Пеликан», немедленное торможение до полной остановки относительно узла. В вашем коридоре аварийный объект: толкач без тяги, дрейф поперек створа. Расхождение по текущему вектору не обеспечивается. Повторяю: немедленное торможение.

В рубке, я слышал это по открытому каналу, стало очень тихо. Потом Юсса, голосом, который я не узнал:

— Диспетчер, у меня двойной тоннаж и ограничение по силовому набору, оформленное документально. Прошу коридор обхода. Любой. Хоть через сортировку.

— Коридор обхода занят встречным потоком. Торможение немедленно, борт. У вас три минуты до расчетной границы опасного сближения. Благодарю за сотрудничество.

Он поблагодарил за сотрудничество. Человек в теплой гильдейской диспетчерской, двигавший наши окна как костяшки на счетах, поблагодарил за сотрудничество, которого у нас не спросили. Юсса не ответила ничего. Ей, я думаю, впервые за тридцать один год не хватило примет.

— Машинное. — Голос у нее снова был рабочий, только очень ровный, как бывает ровной поверхность, под которой все горит. — Торможу коротко. Выбора нет: физика против нас, а диспетчер против физики. Сделаю все, что можно сделать руками. Держись там. И скажи ему. Обоим скажите.

Я положил ладонь на ремонтную накладку семнадцатого, что было бессмысленно и необходимо, и сказал вслух, как дураки говорят с машинами и как на этом борту говорили все, начиная с капитана:

— Коротко сейчас будет. Потерпи.

Торможение с двойной массой, сжатое в короткую дугу, я не берусь описывать приборными словами, потому что помню его телом. Борт осел, как оседает человек, которому на плечи положили сверх меры и добавили. Гул сполз вниз, в самый подвал диапазона. Крепеж трюма застонал на разные голоса, и сквозь эти голоса, сквозь стон компенсаторов и вой согласователей тяги я услышал семнадцатого.

Он не треснул. Треск: это короткий звук, звук мелочи. Он спел. Одну ноту, ту самую, ниже всего, но на этот раз она не кончилась, а переломилась посередине, как переламывается голос, и ушла на тон вниз, куда живой металл не поет. Сорок лет он жил тихо. Умирал он громко, для тех, кто умел слышать, и я пожалел, что умею.

— Красный порог. — Это Мири, в ухе. Без паники. Хуже, чем без паники: пусто. — Вторая гармоника исчезла. Первая сменила частоту. Роджер, изменилась геометрия. Он больше не тот шпангоут, который я слушала полгода. Я знакомлюсь заново.

Борт встал относительно узла, толкач продрейфовал через наш створ, вежливый голос сообщил, что коридор будет освобожден в течение десяти минут, и поблагодарил за ожидание. Десять минут я потратил на то, что умел: обошел с фонарем среднюю треть, метр за метром, светя на ремонтную накладку, на стыки, на ложе магистрали. Глазам предъявлять было нечего: металл как металл, сорок лет выслуги, ни трещины наружу, ни капли. Вся катастрофа существовала пока только в двух местах: в спектре у Мири и у меня в ушах. Я