Металл - Гизум Герко

Целина во мне ожила мгновенно и целиком, как не оживала даже на «Наковальне»: тело само вспомнило науку, которой меня никто не учил словами. Ползти на выдохе, где узко. Не тянуть за кабель, каким бы удобным он ни казался: кабель имеет право быть живым. Считать стойки, чтобы знать дорогу назад, потому что дорога назад в темноте вдвое длиннее. В четырнадцать лет я лазил такими ходами за медью и за чудом, и чудо однажды нашлось, и теперь оно ползло со мной, в моем ухе, и подсказывало, где прогнут настил. Я полз вдоль трубы магистрали, мертвой, отсеченной, и Мири вела меня по памяти и по звуку, потому что глаз у нее в лазе не было, а слух был мой собственный, транслируемый обратно мне же с поправками: «через два метра стойка, ниже голову», «здесь настил прогнут, левее», «стоп. Слушай. Впереди горит, но не пламенем: тлеет. Дыши через раз». Изолента лежала в нагрудном кармане и на каждом движении упиралась мне в ребра, как напоминание.

Последняя решетка выходила в четвертую секцию за коллектором, в полуметре от палубы. Я выдавил ее вместе с винтами и вывалился в отсек, в котором ничего не было видно и все было слышно.

Тушащий газ съел открытый огонь: пламени не было, было злое красное тление в коробах и белесая муть до колен. Аварийный плафон над люком, единственный живой на своей батарейке, давал столько света, сколько дает совесть: мало, но по делу. У переборки, за коллектором, спиной ко мне, на коленях стоял Ярне.

Он был жив. Он держал обеими руками маховик ручного вентиля, довернутый до упора, и не отпускал, как не отпускают то, что однажды уже пробовало вырваться. Перепуск был перекрыт: свист теплоносителя молчал, магистраль была нема по обе стороны разрыва. Свою работу, сорок секунд которой стоили ему рук, он сделал за десять, а тридцать висел на маховике.

Руки я увидел, когда он повернулся на мой голос. Перчаток на них больше не было, вернее, было то, что перчатками осталось называться из вежливости. Он посмотрел на меня без всякого удивления, как смотрят на смену, пришедшую по расписанию, и ровным голосом человека, который экономит воздух:

— Не лезь за мной, я сказал.

— Я не за вами. — Я шагнул к нему через муть. — Я за вентилем. Вы его уже закрыли, значит, я освободился.

Он издал звук, который в лучшие времена был бы коротким смешком, и завалился боком на переборку, аккуратно, по-хозяйски, чтобы ничего не задеть.

Второй самоспасатель я натянул на него сам, потому что его руки для застежек больше не годились. Маска села поверх копоти, дыхание у него выровнялось на казенный ритм, и он сказал сквозь мембрану одно слово, которое я предпочту считать благодарностью, хотя по форме это было замечание о моей дисциплине.

И тогда я услышал то, что должен был услышать сразу, если бы не Ярне, и что Мири в моем ухе уже слышала: тонкий, ровный, непрекращающийся свист. Не теплоносителя: воздуха. Разорванная труба высокого контура уходила от коллектора сквозь гермопереборку наружу, к панелям радиатора, в вакуум. Обратный клапан на выходе, сорокалетний, переживший пожар в полуметре от себя, не сел в седло: я посветил, и я увидел, и лучше бы не видел. Через разорванное тело трубы четвертая секция дышала за борт. Выдыхала. Только выдыхала.

— Роджер. — Так тихо говорят, когда очень стараются, чтобы голос не значил больше слов. — Я слышу утечку через твой микрофон. По тону и темпу считаю сечение и остаток. При текущем перепаде воздуха в секции на восемь минут. Люк заблокирован перепадом, и перепад теперь не выровнять, пока открыто в вакуум. Чтобы открыть люк, надо заглушить трубу.

Заглушить трубу. Штатная аварийная заглушка магистрального контура, обжимная, под этот самый диаметр, с пломбой и паспортом, положена борту по нормам ЗИПа. Я знал ее ячейку. Я видел эту ячейку в свою первую ночь на «Пеликане», при обходе, при свете ярневского фонаря: аккуратная, подписанная каллиграфическим казенным почерком и пустая. Заглушка в заявке. Заявка в смете. Смета в квартале. В следующем.

Ярне дышал рядом, коротко и по счету. Свистела труба. Где-то за люком, за мертвой шиной, за перепадом давления бежали по трапам люди, которые не могли нас услышать. Я стоял в чужом гаснущем отсеке, с тетрадью, значком и мотком синей изоленты против дыры в вакуум, и никогда еще так ясно не понимал формулировку, которой закрывали отцовский ящик.

Пустота, перенесенная на следующий квартал, лежала в ячейке ЗИПа. У нас с ней было восемь минут.

На свалке меня учили: когда времени нет совсем, его перестают жалеть. Восемь минут, если перестать жалеть, это очень много. Это четыреста восемьдесят секунд, и на каждую можно успеть по решению, если не тратить их на главное искусство погибающих: на пересчет остатка.

— Мири. — Первую секунду я потратил на запрет. — Остаток не называй. Совсем. Веди по делу.

— Принято. — Из ее голоса уходило все, что не инструмент, и я это слышал. — По делу. Разрыв продольный, по телу трубы, от коллектора в сторону переборки. Геометрию щели считаю по тону утечки: длина около сорока сантиметров, раскрытие неровное, максимум по центру. Торец глушить бесполезно, труба цельная дальше. Глушить надо щель. Бандажом.

— Ты ее видишь?

— Я ее слышу. Датчики этой секции мертвые, но я слушала этот контур полгода, Роджер. Я знаю, как он дышит. Сейчас он дышит одной дырой, и я скажу тебе про эту дыру все, что скажет звук.

Бандаж. Свалочная классика, вторая наука, которую я выучил раньше чтения: продольную щель не затыкают, ее накрывают. Гильза из трубы большего диаметра, распущенная вдоль, поверх щели, обжать и молиться. На приличном борту для этого существует штатная накладка с обжимным замком, и лежит она в той самой ячейке, где у нас лежала пустота с формулировкой.

На неприличном борту для этого существует рундук с ломом.

Рундук стоял тут же, в секции, между стойками, ярневский, знакомый мне до последней царапины: обрезки, патрубки, старые кожухи, все, что он полгода отбирал из «тупикового» фрахта со словами «выбросить успеем, выброшенное не вернешь». Полгода этот рундук числился у Хеды в графе «прочее» и весил в ее ведомостях меньше, чем весит пыль. Сегодня он весил две жизни, и я подумал, что у ведомостей плохо с курсом пересчета.

На разборке учили: дыра боится наглых. Мне говорили это тринадцатилетнему над вспоротой магистралью разборки, из которой хлестало