Укрощение строптивого ректора - Леон Монтан

— Доброе утро, господа будущие офицеры! — пропела я, взмахнув деревянной поварёшкой, как указкой. — Проходите, не стесняйтесь, ноги вытирайте о коврик — он заговорённый, кто с грязными помыслами наступит, у того шнурки сами собой свяжутся. Меня зовут профессор Сабрина Вейн, и с сегодняшнего дня я буду учить вас самому главному искусству на войне: как выжить, когда боевой резерв на нуле, а враг уже лезет в палатку!

Курсанты переглянулись. В глазах многих при виде моей «замочной скважины» на груди промелькнул живой, чисто мужской интерес, но белобрысый сержант в первом ряду тут же демонстративно сплюнул на каменный пол (коврик он предусмотрительно перешагнул) и вальяжно развалился за центральной партой, закинув ноги в сапогах прямо на столешницу.

— Слышь, кухарка, — громко, на всю аудиторию протянул он, поигрывая на пальцах язычком алого пламени. — Я — кадет-сержант Дориан Хоук, лучший пиромант выпуска. И от лица всего четвёртого курса заявляю: нам тут бабские сказки про приправы без надобности. За вчерашний цирк с котом на плацу лорд-ректор гонял нас по полосе препятствий до полуночи. Так что давай по-хорошему: ты сейчас пишешь рапорт, что у тебя случилась мигрень, собираешь свои кастрюли и катишься обратно в столицу. А то ведь боевая магия — штука нестабильная. Вдруг у кого-нибудь заклинание… сорвётся?

По рядам прокатился глумливый смешок. Несколько парней синхронно зажгли над ладонями огненные и ледяные сферы.

Бегемот, сидевший на верхней полке шкафа с пустым блокнотом в лапах, флегматично крикнул сверху:

— Ставлю два сушёных леща на то, что блондинчик уделается на второй минуте! Призрак, принимаешь?

Под потолком мелькнула полупрозрачная тень интенданта Игнатия и показала коту кукиш — мол, дураков нет против хозяйки ставить.

Я же даже бровью не повела. Медленно, с кошачьей грацией вышла из-за кафедры, покачивая бёдрами, и остановилась ровно в пяти шагах от развалившегося пироманта.

— Значит, заклинание может сорваться, кадет Хоук? — участливо переспросила я, склонив голову набок. — Ай-яй-яй. В вашем-то возрасте — и такое преждевременное срывание...

Аудитория грохнула хохотом. Даже друзья Хоука на задних партах прыснули в кулаки.

Лицо блондина мгновенно пошло багровыми пятнами. Он резко вскочил, с грохотом опрокинув стул, и его глаза полыхнули яростью.

— Ах ты, ведьма подзаборная! — взревел он, вскидывая обе руки. — Ну держись, сама напросилась! Проверим твою защиту! Игнис Мажори!

С его пальцев с оглушительным рёвом сорвался полноценный боевой фаербол размером с хорошую тыкву. Жар полыхнул такой, что в первом ряду запахло палёным сукном. Сгусток ревущего пламени, способный пробить каменную кладку, понёсся прямо мне в лицо!

Кто-то из кадетов ахнул: «Дориан, ты спятил?!».

Но я даже не моргнула.

Лёгкий поворот корпуса. Моя правая рука неуловимым движением перехватила висевшую у пояса сковородку из кованого чугуна, трижды прокалённую с солью и смазанную жиром саламандры. Короткий, выверенный замах от бедра — как при подаче в королевской лапте...

ДЗ-З-З-ЫНЬ!

Раздался чистый, мелодичный, ласкающий слух чугунный звон.

Зачарованное днище сковородки с выбитой по кругу руной «Вернись к мамочке» приняло огненный шар, сплющило его как горячий блин и с удвоенной скоростью швырнуло обратно по идеально прямой траектории.

Дориан Хоук успел только пискнуть.

Собственный фаербол со смачным шлепком влепился ему ровно в середину лба и разорвался направленным хлопком.

Когда через секунду рассеялось облако густого чёрного дыма с почему-то отчётливым запахом жареного лука, перед курсом стоял их грозный лидер. Белокурый чуб Хоука превратился в обугленный одуванчик, брови отсутствовали как класс, лицо было равномерно покрыто благородной печной сажей, а сам он покачивался на пятках, глупо улыбаясь и пуская изо рта сизые колечки дыма.

— Следующий блин комом, — ласково резюмировала я, сдувая пылинку с края сковородки.

Хоук с тихим стоном осел на пол, держась за гудящий лоб.

Но элитный курс не зря считался самым буйным в академии. Дружки пироманта, решив, что брать ведьму надо числом, дружно взревели и вскочили с мест. В воздухе разом заискрили полтора десятка боевых плетений — от ветряных плетей до каменных копий.

— Наших бьют! Вяжи ведьму, парни, всех не пережарит!

— Ох, мужчины… — тяжело вздохнула я, вешая сковородку обратно на пояс. — Никакого уважения к чужому труду. Игнатий, воду не жалей!

Я взмахнула обеими руками, словно дирижируя оркестром, и резко свела пальцы в фигуру «Деревенская баня».

Оцинкованное ведро у кафедры взмыло под потолок, опрокидываясь в полёте, а двадцать пять серых, грубых, напитанных мылом половых тряпок выстрелили из него, как стая разъярённых пираний!

Началось побоище, которое не снилось ни одному военному тактику империи.

Боевые маги готовились отражать проклятия, огненные штормы и некротические лучи. Но в уставе Магнуса Дарка не было ни единой строчки о том, что делать, когда тебе в открытый для чтения заклинания рот со всего маху влетает мокрая, мыльная половая тряпка!

— Фу-у-у! Мх-мх-мх! — первый же отличник боевой магии рухнул на колени, отплёвываясь от мыльных пузырей.

Вторая тряпка со свистом скрутилась жгутом и с оглушительным, сочным щелчком прилетела по обтянутой мундирными брюками заднице здоровенного верзилы во втором ряду. Верзила взвизгнул совсем не по-уставному, подпрыгнул на метр и тут же получил мокрым узлом под коленки.

В аудитории стоял визг, грохот падающих тел, свист мокрой мешковины и звонкие, ритмичные шлепки. Мои тряпочки работали на совесть: одним они скручивали руки за спиной в морской узел, другим завязывали сапоги бантиком, а самых крикливых укладывали поперёк дубовых скамеек и методично, с оттяжкой воспитывали пониже спины, выбивая из кадетских задниц всю спесь вместе с пылью!

— Левее бери! Вон того рыжего у окна пропустила, он щит пытается ставить! — азартно орал с шкафа Бегемот, размахивая лапой. — Опа! Есть пробитие по ягодичному сектору! Красота!

Через три минуты всё было кончено.

Двадцать пять лучших старшекурсников «Грозового пика» лежали на сияющем, начищенном до зеркального блеска полу в самых живописных позах. Связанные по рукам и ногам суровыми половыми тряпками, умытые до скрипа, с мыльной пеной на ушах и пылающими от праведной порки чреслами. При малейшей попытке кого-нибудь из них дёрнуться или выругаться, дежурная тряпка у его носа угрожающе скручивалась в тугой жгут и заносилась для нового удара.

В аудитории повисла благостная тишина, нарушаемая лишь тихим поскуливанием поверженной элиты и потрескиванием дров в камине.

Я поправила выбившуюся прядь волос, взяла со стола деревянную указку и с самой милой улыбкой постучала ею по доске:

— Итак, мальчики, раз уж мы все успокоились и приняли