Так себе гладиатор - Яна Каляева

После чего отпустил меня и стремительно удалился, провожаемый моим ошарашенным взглядом.

Да, похоже, Коготь был прав — для Тарика вопрос первенства действительно находился где-то на уровне осознания собственной цельности или чего-то в таком роде.

Но меня волновали совсем другие вещи, больше всего — то, что никаких вестей об Илюхе по-прежнему не было. Я уже чувствовала, что не могу и дальше сидеть сложа руки, хотя понятия не имела, что именно следует предпринять. До конца Сезона оставалось всего ничего. Надо было как-то перетерпеть, но внутри меня нарастала тревога.

Ситуация в порту оставалась стабильно нестабильной. Забастовка вовсю сказывалась на повседневной жизни города. На рынках резко подорожали привозные продукты, в магазинах исчезли некоторые лекарства и инструменты, а владельцы мастерских разбирали старые механизмы на детали, потому что новых запчастей не поступало. У причалов простаивали рыбацкие суда, которым некуда было разгружать улов. Рыба портилась прямо в трюмах, зато за свежую на городских рынках теперь просили втрое дороже. И только Арена сияла по-прежнему, этот бизнес будет процветать и посреди апокалипсиса. Но даже здесь я слышала от буфетчиков жалобы на сокращение ассортимента вин.

Мне хотелось съездить в порт и посмотреть на все собственными глазами, но первые три дня я почти не выходила из палаты Ахада. Оставлять его в таком состоянии было нельзя. Да и сама я, признаться, находилась не в лучшей форме.

Скандал вокруг репортажа шустрого юноши Антуана уже отгремел. На всех каналах вышли пафосные выпуски о бедственном положении портовых рабочих и наглости руководства, не брезгующего никакими методами. Однако, как я и ожидала, конкретных имен никто не назвал. Конкретных последствий тоже не последовало — если не считать того, что на руководство Юниона больше никто не покушался.

Я предпочитала считать отсутствие новостей хорошей новостью. Хотя порт продолжал стоять, а для экономики города и всего региона это было губительно.

На четвертый день Ахаду стало лучше. Он повеселел, и если поначалу его было ужасно жалко, то теперь то и дело хотелось надавать ему по ушам — наглый горгон норовил притвориться глупым щенком, не понимающим врачебных запретов, чтобы выбраться из специально сооруженной для него конструкции и отправиться колобродить по внутренним помещениям Арены. Я уже устала уговаривать его лежать смирно. Немного успокаивали Ахада «Байки о Бабайке» от гоблина Кузи. Чтением вслух этого эпохального труда я и занималась, когда один из уборщиков передал мне записку от Вахида.

Он просил срочно приехать в порт.

Я ощутила укол совести из-за того, что совершенно забросила эту сферу своей деятельности, чмокнула Ахада в нос, попросила ради Основ вести себя хорошо и побежала в гараж заводить «Рысь».

Уже возле знакомого до боли въезда стало ясно: порт работает. Может, не так слаженно, как прежде, но работает. Из труб поднимался дым, где-то тяжело лязгала цепь, скрипели лебедки, перекликались сигнальные рожки. Один из портальных кранов медленно тащил над причалом грузовую платформу.

Однако ожила лишь часть порта. На соседних причалах по-прежнему царило запустение. Брошенные вагонетки покрылись пылью, между рельсами ветер гонял обрывки упаковочной бумаги, у закрытых складов громоздились неразобранные ящики. Канаты на швартовочных тумбах рассохлись под солнцем, а на пустых грузовых тележках расселись жирные чайки.

Вдоль проезда, по которому рабочие обычно шли к докам и мастерским, в две шеренги выстроились солдаты в черном — королевская гвардия. Вокруг них, на тротуарах, лестницах и крышах складов, бушевала толпа. В основном снага, попадались и люди, и уруки, но кого-то явно не хватало.

Не хватало кхазадов.

И тут я увидела их в центре улицы. По проходу, оставленному между двумя рядами вооруженных до зубов гвардейцев, тянулся ручеек кхазадов в рабочей униформе. Они шли к причалам, докам и мастерским.

Твою ж Галадриэль! Как я об этом не подумала? Почему меня не насторожила легкость, с которой Керим одобрил неопределенную программу Страйка? Почему я не обратила внимания, что Керима не было среди руководителей Юниона, которых заказали Чернильникам? Почему не вспомнила, что кхазад всегда предпочтет синицу в руках журавлю в небе?

Кхазады шли плотной узкой колонной. Одни смотрели прямо перед собой, словно вокруг не существовало ни толпы, ни оскорбительных выкриков. Другие бросали на бастующих тяжелые неприязненные взгляды. С крыш летели ругательства, плевки и комья грязи. Кто-то швырнул ржавую гайку, она ударилась о полицейский щит и со звоном отскочила.

Бастующие чувствовали себя преданными. Еще вчера кхазады стояли с ними плечом к плечу, делили еду, дежурили у ворот и клялись не возвращаться к работе, пока требования Юниона не будут выполнены. А сегодня шли между гвардейскими шеренгами, будто под охраной почетного караула.

Сами кхазады, судя по лицам, тоже не считали себя победителями. В их молчании смешались стыд, упрямство и глухая уверенность в том, что они поступают правильно. Принципы принципами, но кормить семьи следовало каждый день.

Гвардейцы держали щиты наготове. Для драки хватило бы одного брошенного камня, одного неосторожного движения, одного особо меткого оскорбления.

— Керим и все кхазады порта заключили с администрацией сепаратное соглашение, — произнес у меня над ухом знакомый голос.

Вахид, по своему обыкновению, появился за моей спиной с невероятной для его возраста проворностью.

— Им обещали повысить ставки на тридцать процентов, — продолжил он.

— Им? — тупо переспросила я. — В смысле, только кхазадам?

— Нет, — грустно улыбнулся Вахид. — Всем, кто прекратит забастовку и вернется к работе в течение ближайших суток. Повышение окладов на тридцать процентов и полное отсутствие штрафных санкций за простой.

— То есть им заплатят за все время, пока они не работали?

— Именно так.

— А тех, кто не вернется?

— Уволят без выходного пособия. Администрация уже нанимает новых работников из Глубинной Африки. Их собирают во временных лагерях на окраине города.

— А что наш великий вождь трудящихся?

Вахид поморщился и задрал голову.

— Сейчас увидишь.

На крыше административного здания возникла знакомая фигура. Страйк взобрался на парапет, раскинул руки и заорал так, что его голос без всякой магии перекрыл гул толпы:

— Товарищи! Вы видите, что они