Так себе гладиатор - Яна Каляева

Впрочем, меня это не особо радовало. Победа означала, что я потеряю друга. И хорошо еще, если только в качестве друга, а не вообще все потеряют братишку Тарика. За чемпионский титул урук будет стоять до конца.

В любом случае Сезон завершится, и я получу на руки астрономическую сумму заработка. Но что толку в этих бешеных деньгах, раз Илюхи здесь нет? А ведь год его командировки истекал. Что делать, если он не вернется? Ехать его искать? Разумеется, я так и поступлю, но кому это поможет? Я ведь помнила, что два года назад Илюха был куда лучше приспособлен к выживанию в тех суровых местах, чем я.

В целом у меня не было ощущения, что год в качестве гладиатора обогатил меня каким-то очень важным пониманием жизни, дал незаменимый опыт, сделал сильнее и мудрее. В этом плане учеба в университете Магриба принесла больше, но я успела прослушать только первый курс. Еще хотя бы три-четыре года занятий — и из меня выйдет сносный нейроинженер с базовым представлением об основных экономических и социальных реалиях и философских теориях.

Но то ли это, что мне сейчас нужно? Пусть мое положение и не выглядело настолько отчаянным, представления о том, что делать дальше, у меня было не больше, чем у незадачливого юного вождя народа снага-хай.

— Нам надо собраться с духом и найти выход из этой западни… — Страйк ни к чему не призывал, кажется, он просто думал вслух.

Его прервал посторонний голос — не из тех, которые я ожидала тут услышать. Рука в кожаной перчатке легла мне на плечо.

— Гая…

Я резко обернулась, одновременно вскакивая на ноги. Передо мной в элегантном плаще и шляпе с полями стоял мой начальник Роман Дмитриевич Тургенев.

Сказать, что я удивилась — значит ничего не сказать.

— Роман Дмитриевич, у нас тут так себе ситуация, конечно — но не настолько все безнадежно, чтобы вы лично являлись разруливать! Или… мы тут вот прямо настолько облажались, да?

— Гая, я здесь не из-за порта.

Против ожидания, в голос начальника не было гнева, не было даже упрека. И тут до меня вдруг дошло, почему он прибыл лично, что за новость он должен мне сообщить… Я пыталась вдохнуть, но грудную клетку свело судорогой. Мир вокруг сузился до размера брошенной в грязь старой пуговицы.

— Нет… Это же не… Он не мог.

— Гая, мне очень жаль. Твой супруг Илья Ерохин погиб, исполняя свой долг.

…Я знала, где-то внутри себя знала все это время, что не смогу пробыть со вторым мужем дольше, чем с первым…

— … Илья сделал для выполнения миссии куда больше, чем в человеческих силах, мягкий голос Тургенева доносился словно бы из другой вселенной. — Собрал с нуля команду верных и честных разумных, с которыми почти год удерживал разлом. Они отразили множество атак, но в последний раз противостоящая им армия оказалась слишком велика… Их просто смяли, Гая. Твой муж сражался до самого конца…

Нет-нет-нет. Я не… я не допущу, чтобы было так. Даже если придется перекроить саму ткань реальности — я не могу потерять его, просто не могу.

А ткань реальности… Она становится тонкой в некоторых местах.

В таких местах, как древние перекрестки.

…Всякий перекресток — место особое…

…На Ночную Арену можно попасть только в том состоянии, когда для тебя уже не имеет значения, останешься ли ты в живых и вернешься ли обратно…

…Именно это способно сделать смертного воплощением божества…

Еще, кажется, рабом. Но это не имеет значения. Ничего не имеет.

— Разумеется, ввиду трагических обстоятельств твой приговор аннулирован, — Тургенев говорил мягким голосом, словно с больным ребенком. — Государь подписал твое помилование, Гая. Ты можешь хоть сегодня же вернуться домой.

Я резко перебила его:

— Вы видели тело?

Мой голос звучал странно спокойно, почти деловито.

— Что? — не понял Тургенев.

— Вы лично, своими глазами видели тело моего мужа, Роман Дмитриевич?

— Нет, я не видел… Но я даже в Азании не был, Гая!

— И я не видела тела. У нас есть только чьи-то слова. А слова всегда лгут.

Кровь на песке — не лжет.

Я развернулась и пошла к «Рыси».

— Гая, постой! — растерянно кричал мне в спину Тургенев. — Что ты намерена делать, Гая? Тебе в таком состоянии нельзя…

Его голос потонул в гуле мотора.

Вечерняя Касабланка была непривычно пустынна — все попрятались от дождя. И все же я жадно высматривала по пути проявления жизни. Вот малыш на крытом крыльце играет с котенком. Вот торговец покрикивает на мальчишек, опускающих навес над лавкой. Вот старая женщина протягивает из окна дрожащую морщинистую руку, чтобы почувствовать кожей дождевую воду. Все это неопровержимо доказывало, что Илюха жив — ведь его смерть стала бы концом всему.

Я ловила лицом дождевые капли, пытаясь охладить пылающую кожу. Завела «Рысь» в гараж Арены, оставила на обычном месте. Направилась к выходу на трибуны.

Ахада сегодня со мной нет, но так правильно. Это будет только мой бой.

Недавно завершилось вечернее представление. Кто против кого выходил? Не имеет никакого значения. Через дверной проем я видела залитые светом пустые трибуны. До меня доносились голоса уборщиков, но я знала — точно знала — что когда переступлю порог, попаду в совершенно другое пространство.

…мерцающая аномалия со спорадически возникающей активностью…

Пусть так.

Я набрала полную грудь воздуха и вышла на песок.

На Ночной Арене было темно, и я скорее угадала, чем увидела на трибунах множество молчаливых зрителей. Наверное, их куда больше, чем мест на скамьях, их ряды уходили куда-то в бесконечность.

И все они смотрели на меня.

Я вышла в центр Арены, как делала сотни раз.

— Я пришла на Ночную Арену сражаться за жизнь моего мужа, — сообщила я выжидающей тьме. — И я отдаю себя целиком. Я отдаю себя перекрестку.