Коронация - Левиафан Кейн

К четверти четвёртого новых счётов не прибавилось. В трёх счёт разошёлся с бумагой на малое: двести с чем-то в недостачу, полтораста в излишек, семьдесят. Бой кружек, подмоченные сайки, порча при увязке — всё это старое, объяснимое и неизбежное, ибо узелков полмиллиона, а вязали их люди.

В четвёртом разошлось крупнее, и там нашли причину сразу: полторы тысячи узелков стояли под навесом, куда протекло, и пятая часть саек отсырела. Их отставили и заменили из хамовниковского избытка в тот же день.

А в пятом счёт сошёлся с бумагой в точности.

Ровно. Узелок в узелок.

Шеин, докладывавший это, дошёл до восьмого места и остановился, и я велел ему договаривать.

— Я бы, ваше величество, съездил в пятое сам.

— Отчего?

— Оттого, что при тысячах узелков, увязанных вручную, ровно не сходится никогда. У меня за зиму по журналу поля ни одна приёмка ровно не сходилась. Всегда что-нибудь.

Я велел ехать и считать при нём заново, и он поехал, и вернулся к вечеру.

Не сходилось. Недоставало трёхсот сорока.

Считавший там был из городских, человек немолодой. Он не украл ни одного узелка. Он списал число с накладной и свидетелей не звал, хотя по заведённому порядку считать полагалось при двоих, — а порядок этот я завёл накануне, и за сутки он до людей не дошёл.

Шеин привёл его ко мне сам.

— Виноват, ваше величество. Так ведь бумага-то была.

Я не стал ему объяснять, что он едва не сделал.

Триста сорок узелков — это триста сорок человек, до которых не дошло бы. При пятистах тысячах пришедших это ничто. Но триста сорок человек, стоявших в одном месте и в одну минуту услышавших «кончилось», есть уже не число, а начало.

Вечером был куртаг: в три четверти десятого начали, в половине двенадцатого мы спустились к себе. Куртаг есть бесконечное хождение по залам взад и вперёд, и в этом хождении я провёл час сорок пять минут, здороваясь и говоря то, что говорят.

Аликс на куртаге стояла и ходила наравне со всеми, и к десятому часу стала держать руку на весу иначе, чем обыкновенно.

Мы сошлись у окна на минуту, и она спросила, сосчитали ли.

— Семь из восьми.

— А восьмое?

— Восьмое считают заново.

Она поглядела на меня и сказала:

— Ты весь вечер стоишь так, будто тебе надо выйти.

— Мне надо выйти.

— Так выйди. Здесь довольно меня и матушки. Мы обе умеем ходить по залам, а ты нынче не умеешь.

Из этого часа с сорока пятью минутами я вырезал час.

Между десятью и одиннадцатью я вышел в проходную комнату, где меня ждали Шеин и человек от конюшенной части, и мы стояли там втроём при свечах, покуда за стеной играли, и решали про лошадей.

* * *

Про лошадей вышло так.

Возов на перевозку хватало. Не хватало другого — людей и лошадей на то, чтобы к восемнадцатому додержать засыпку рва и поставить вехи с фонарями по всей полуверсте. Подвод недоставало четырнадцати ещё к утру коронации, и с тех пор нашли шесть.

Управляющий конюшенной частью изложил, чем располагает двор в Москве, и я велел ему считать вслух: сколько лошадей и экипажей занято под выезды в оставшиеся дни.

Оказалось, что под церемониальные выезды семнадцатого и восемнадцатого числа стоит наряд, которого хватило бы на всё.

— Отдайте.

Он сказал, что на это нужно распоряжение министра двора, и я послал за графом.

Граф Воронцов-Дашков приехал в двенадцатом часу, выслушал и не спорил ни минуты, а спросил только, отдаю ли я и конвойных лошадей.

Собственный конвой — пятьсот семьдесят девять человек, терские и кубанские казаки, и при них лошади; сверх того Сводный гвардейский батальон в четыреста девяносто пять. Это те, кто ездит вокруг меня, когда я езжу. Отдать их лошадей на перевозку и на поле значит на два дня ездить меньшим числом.

— Отдаю половину.

— Ваше величество, — сказал граф, — я исполню и запишу. Но извольте выслушать, чего вам это стоит, потому что я обязан.

— Охрана строится не на числе, а на слоях. Снимаете не половину охраны, ваше величество. Снимаете внешний слой целиком.

— А что остаётся?

— Остаётся то, что годится против одиночки с ножом. Против подготовившегося не годится ничего из оставшегося.

Он подумал.

— Я запишу это как ваше решение, с часом и именем. И прошу вас помнить: если семнадцатого или восемнадцатого что-нибудь случится, первое, о чём спросят, будет эта запись.

— Записывайте.

Он записал при мне и уехал в первом часу, а лошади пошли на Ходынку той же ночью.

* * *

Семнадцатого погода стояла весь день чудесная, и это был первый день за неделю, когда всё шло, как назначено.

К полудню сосчитали все восемь мест. По всем вместе недостача вышла на девятьсот с лишним узелков и излишек на четыреста — в сумме расхождение по местам превысило тысячу триста позиций, и ни одно из мест не стояло пустым.

Ров засыпали к четырём пополудни. Вехи с фонарями поставили по всей полуверсте, и Шеин прислал сказать, что фонарей вышло двадцать шесть вместо двадцати пяти, потому что на повороте пришлось поставить лишний.

В шесть вечера открылось восьмое место — то, у самой Тверской заставы, которое я велел прибавить двенадцатого числа и раздавать с вечера семнадцатого, не дожидаясь восемнадцатого вовсе.

Донесли оттуда в девять, и вот что в нём было.

За три часа выдали тысячу девятьсот сорок узелков. Очередь стояла всё время и не кончилась, но не росла: сколько подходило, столько и уходило. Порядок держали четверо городовых и семеро артельщиков, и держать почти не пришлось.

Из подошедших человек до трёхсот, получив узелок, спрашивали, идти ли им теперь на поле, и, услышав, что можно и не идти, поворачивали и уходили обратно.

Триста человек, которые не пойдут на Ходынку.

Триста есть триста, а идут сотни тысяч.

* * *

Вечером был парадный спектакль в Большом: первый акт и эпилог «Жизни за царя», а между ними балет. У боковых подъездов вместо капельдинеров стояли конвойные — те, что остались.

Я досидел до