Коронация - Левиафан Кейн

Голос слышен на пять саженей. Шло полверсты.

Околоточный надзиратель Кузьмин стоял в тридцати саженях от крайнего буфета и видел, как масса тронулась.

Послать к своему приставу или бежать к смотрителю буфетов — то и другое заняло бы минут пять, из которых первые три уже были потрачены.

Он не сделал ни того ни другого.

В апреле, когда мы с дядей разбирали четырнадцать случаев, третьим у нас стоял: оцепление где-нибудь разомкнулось. Против него написано: решает Москва, и решает тот из шести служб, кто ближе, не дожидаясь своего начальства, и это записано особо.

Кузьмин был из городской полиции, а буфеты — двора.

Он влез на бочку и велел открыть.

Смотритель сказал, что не велено. Кузьмин ответил, что берёт на себя и что фамилия его Кузьмин, и велел записать час.

Было пять часов семнадцать минут.

Кузьмина я видел в тот же день, вечером, потому что велел его привезти.

Ему сорок один год, он двенадцать лет в должности. Фуражку он держал в руках и с порога не сходил, покуда я не велел подойти. Я спросил, отчего он влез на бочку, а не послал.

— Так ведь пока пошлёшь, ваше императорское величество.

— А приказ у вас был?

— Приказу не было. Была графа.

Я велел объяснить, что он под этим разумеет.

Что в апреле по частям разослали роспись, в которой четырнадцать случаев, и против всякого сказано, кто решает. Что роспись эту у них в части читали вслух дважды и один раз спрашивали. Что третий случай — оцепление разомкнулось — стоит в первой графе, а первая графа значит: решает тот, кто ближе, немедля, и доносит после.

— И что вы почувствовали, когда влезали?

Он подумал.

— Что доносить после, ваше императорское величество. Ежели бы надо было прежде донести, я бы не полез.

Я спросил, что он делал дальше, после бочки.

Оказалось, дальше он пошёл вдоль линии и открывал сам, буфет за буфетом, покуда не встретился с человеком, шедшим ему навстречу и делавшим то же самое. Человек этот был из артельных и фамилии своей не назвал.

— Отчего не назвал?

— Некогда было, ваше императорское величество. Он мне и говорит: ты открывай отсюда, а я оттуда. Я и открывал.

* * *

Открыли шесть крайних буфетов из двенадцати.

Хватило.

Масса сделалась шестью очередями. У очереди есть хвост, и хвост стоит.

Ушло минут семь.

Первые три были такие, что артельщики после говорили: доски трещали.

Доски не разошлись.

За досками, в шестидесяти саженях, шла засыпанная полоса бывшего рва, ровная и сведённая откосом, с вехами по верху. По ней в эти семь минут прошло, вероятно, тысяч десять человек.

Дядя приехал на поле в половине пятого — сам, без вызова, как приезжал всегда. В пять двадцать ему донесли о прорыве у северных буфетов, и он велел у южных, где стояло спокойнее, тоже начать немедля, чтобы оттянуть.

Приказ пошёл, и его исполнили в пять двадцать восемь.

А в пять тридцать по всему полю стало известно, что дают на севере и на юге, — и середина, стоявшая до тех пор ровно, тронулась в обе стороны разом.

* * *

До шести оставалось полчаса.

Шеин, получив донесение о южном приказе, не стал спорить с великим князем и не стал посылать ко мне. Он сделал третье: пошёл по линии и велел открывать подряд, буфет за буфетом, от середины к краям, — и открыл всю линию за девятнадцать минут.

В пять пятьдесят одну на Ходынском поле раздавали из всех ста пятидесяти буфетов разом.

Это на девять минут раньше объявленного — третье за то утро отступление от объявленного часа, считая Кузьмина и дядю. Шеин записал в журнал час, своё имя и что действовал по третьему случаю.

Инженер от комиссии считал в апреле, что при ровном подходе к ста пятидесяти проходам вся раздача займёт двадцать три минуты. Я держался шести в минуту как самого худого, что может выйти.

Вышло между.

К половине восьмого на поле раздали около трёхсот тысяч узелков. К девяти — все, что там были, и Шеин запросил из Хамовников, и оттуда пошли обозом в сорок подвод, и первые пришли через час с четвертью.

Сплошной очереди к этому часу уже не было. Пустые буфеты закрывали по одному, и те, кто подходил после, расходились к баракам и балаганам; у закрытых дверей бранились, но общего объявления, что подарки кончились, не делали. Когда пришли первые подводы, открыли снова сперва те буфеты, перед которыми ещё стояли люди.

Двадцати трёх минут не вышло. Семи часов тоже. Вышло три часа с небольшим.

А в четвёртом часу пополудни Шеин подал первый счёт по врачебным пунктам, и я привожу его так, как он был подан, потому что сам после велел не округлять.

Принято на трёх пунктах сто девяносто четыре человека. Из них с переломанными рёбрами двадцать один, с иными переломами четырнадцать, остальные с ушибами, обмороками и потерянными в толпе детьми, каковых детей к вечеру вернули всех, кроме одного, а того нашли назавтра.

Умерло четверо.

Три женщины и старик. Двое умерли на месте, у второго и у четвёртого прохода, между пятью и шестью часами; двое в лазарете к полудню.

Имена их в счёте были проставлены не все, и я велел доискать все и доискать нынче же.

Их доискали к ночи, и я их знаю, и здесь не пишу, потому что писать их в одну строку с прочим — значит поставить их в ряд, а они не в ряду.

Четверо — это не тысяча четыреста, и всякий, кому я это после говорил, немедленно начинал считать, во сколько раз меньше. Я запретил себе этот счёт в тот же день и запрещаю до сих пор, ибо он ведёт в одну сторону: к мысли, что четверо есть хороший исход.

Хорошего исхода не было. Был исход, при котором четверо.

* * *

На поле я приехал в одиннадцать, как и было объявлено.

К этому часу оно уже не было тем полем, которое я слушал ночью.

Народ стоял и ходил свободно. Играли в трёх местах, и в трёх местах играли разное, отчего на середине выходила каша. У бараков разбирали пиво. Балаганы работали