Коронация - Левиафан Кейн

В одиннадцатом часу, когда мы вернулись, Шеин прислал вторую записку за день, и в ней было четыре строки.

Что к восьми вечера у поля стало людно.

Что стоят и сидят вдоль шоссе и по краю Петровского парка, числом, по глазомеру, тысяч до пяти, и подходят ещё.

Что многие из подошедших называют шесть часов утра и называют его правильно, и спрашивают, где восьмое место у заставы, и туда идут.

И что при них дети.

Последнее стояло отдельной строкой.

Я стоял с этой запиской у окна, и стоял, вероятно, долго, потому что свеча за это время осела заметно. Кремлёвский двор был освещён третий вечер подряд, и за стеною, там, куда из окна не видно, лежала Тверская-Ямская, а за нею застава, а за заставою шоссе, вдоль которого сидели на земле люди и дожидались часа, который назначил им я и который до сих пор казался мне благодеянием.

Всё было сделано так, как я умел, и всё сделанное я мог перечислить и перечислил про себя, потому что перечислять — это единственное, что я умею делать в такие минуты: ров засыпан на всю полуверсту против буфетов, вехи с фонарями стоят через десять сажен, счёт подтверждён по всем восьми местам чужими руками и при свидетелях, час объявлен и объявлен правильно, направление не указано никем и нигде, восьмое место у заставы раздаёт с вечера и за три часа выдало без малого две тысячи.

И ни одна из этих вещей, ни все они вместе не объясняли мне, отчего человек, которому назначено на утро и который об этом знает, приходит с детьми накануне и садится на землю.

Я отдал записку и велел разбудить меня в четыре.

Меня разбудили в четыре, как я и велел, но я не спал и до того.

В Петровском дворце, куда мы переехали накануне вечером, окна моей комнаты выходят на шоссе, а за шоссе поле, и всю ночь оттуда шёл звук, который я не умею назвать точнее, чем сказав, что это очень много негромких звуков, наложенных один на другой так плотно, что отдельные перестают различаться: голоса, скрип телег, детский плач, гармоника где-то далеко, стук, чей-то смех, лошадь, — и всё это стояло ровно и не менялось часами, как стоит вода в пруду, у которой не видно течения, покуда не бросишь щепку.

Донесения шли всю ночь, и шли по журналу, с часом и с именем.

Я велел подавать их мне все, без разбора, и оттого читал за эту ночь и то, чего государю читать не полагается.

Девять часов сорок минут, Шеин: счёт по глазомеру вести перестаю, буду писать словами.

Одиннадцать часов, он же: телеги приехавших из деревень стоят на дальнем краю сплошь, между ними ходят разносчики с квасом и с лимонною водой в кувшинах, торгуют бойко.

Двенадцать часов десять минут, городовой Свиридов, третья часть: у второго прохода баба с двумя детьми, младшему года нет, отвёл в лагерную караулку, оставил у печки, доношу.

Час ночи, Шеин: люди сидят на траве семьями, закусывают и выпивают, многие спят. Поют в четырёх местах, и в двух местах поют одно и то же.

Половина второго, артельщик Пантелеев: у нас в буфете кто-то ночью сорвал доску с задней стенки и залез, взял два узелка, поймали свои же, отпустили, доску прибили, доношу.

Два часа, Шеин: подходят ещё.

В третьем он написал две строки. Первая — что масса густеет.

Вторая — что воды нет.

Это я узнал девятого ночью, когда мы считали бочки и вышло по неполному ведру на сто человек в час, и распорядиться было нечем: водопровода на поле нет, а бочка идёт от заставы час туда и час обратно, и сколько их ни наряди, разом на поле стоит столько, сколько поместится у проездов.

Пива тридцать тысяч вёдер. Мёду десять тысяч.

Воды — сколько привезут.

* * *

В половине четвёртого Свешников внёс бумагу и не стал класть на стол.

— Ваше величество. Это надо сейчас.

Отношение по Министерству двора. Подпись не графа — канцелярии.

Раздачу на Ходынском поле начать по прибытии высочайших особ, дабы начало её совпало с высочайшим присутствием.

То есть придержать.

— Когда писано?

— Семнадцатого днём.

— Кем?

— По церемониальной части.

Я велел узнать имя. Узнали к четырём. Про шесть часов он знал. Герольды читали при нём.

Но у него по своей части высочайший приезд назначен к одиннадцати, и он писал, глядя в свою часть.

— Отменить. Немедля. По всем восьми.

Свешников послал восьмерых нарочных в четыре часа три минуты.

Семь поспели.

Восьмой поехал туда, где смотритель стоял по росписи. Смотритель за ночь перешёл к другому концу линии.

Нарочный доехал до места в четверть пятого и смотрителя не нашёл: тот с полуночи стоял не там, где значился по росписи, а у крайних буфетов с северной стороны, и туда нарочный добрался к пяти.

* * *

К пяти толпа достигла крайней степени.

Мне писали об этом дважды, и во втором Шеин написал так: масса сковалась; нельзя пошевелить рукой, нельзя двинуться.

Я стоял у окна и слушал, как переменился звук.

Он перестал быть многосоставным. Все отдельные звуки из него ушли — ни гармоники, ни телег, ни детей, — и остался один, ровный и низкий, какой издаёт очень много людей, стоящих вплотную и дышащих.

Я слышал его двадцать минут.

Я не поехал.

Приезд государя на место, где делается дело, останавливает дело. Все, кто должен смотреть на поле, повернутся и станут смотреть на меня, и всякий, у кого есть распоряжение, будет ждать, не переменю ли я его.

Поле в тот час держали двенадцать человек, у которых были имена и графы.

* * *

В пять часов пятнадцать минут прорвало.

Прорвало у крайних северных буфетов.

Смотритель у крайних буфетов отмены к тому часу ещё не получил и держал раздачу. Народ перед ним стоял с ночи и знал про шесть часов, и в пятом часу там стало известно — как становится известно в толпе, безо всякого источника, — что у соседних мест уже дают. Проверить это человек, стоящий в массе, не может ничем. Часов у него нет.

И пошли.

Пошли не бегом и не с криком. Никто не бросался и никто не кричал. Задние двинулись на полшага,