Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Капли я дал отцу два раза, как обещал, и всю ночь просидел возле него на Кирочной. К утру палец стал остывать, а живот у него так и не заворчал. На рассвете отец открыл глаза и долго смотрел на меня.

— Хвощинский меня десять лет пиявками лечил, — сказал он. — Так ни разу и не вылечил. Ты где этому выучился, Михайло?

— На войне, батюшка.

Так я всем вечно и лгу. На войне говорю, что у гражданских лекарей обучился, а гражданским говорю, что знания получил на войне.

Отец ничего мне не ответил, только смотрел. Пальцы его на одеяле лежали неподвижно.

Скрыть, кто я такой, мне удавалось и от Комитета, и от государя. От отца, который знал своего младшего с пелёнок, скрывать это было куда труднее.

В воскресенье отец простоит в церкви на своих ногах. А барона теперь держало и моё слово, и слово старого товарища, и за это я был отцу благодарен больше, чем за всё остальное.

* * *

Приданое привезли в субботу с утра. Обычай здесь, как объяснила мне мать, такой. Накануне венчания родня невесты привозит в дом жениха всё её добро и сама стелет молодым постель.

Три подводы с сундуками встали у моих ворот, а следом подкатила карета с Дарьей Гавриловной и обеими тётушками. Сундуки таскали бутурлинские люди, Львов взялся им помогать, а Павел с отцом сидели в зале, положив больные ноги на табуреты, и командовали, куда нести. Олимпиада Ильинична читала роспись вслух.

— Перина пуховая одна да подушек шесть, одеял стёганых два и сундук белья столового, — читала она нараспев, а потом подняла глаза от листа. — Кружева брабантские — от тёток.

— От тёток! — Евпраксия Ильинична стукнула клюкой об пол. — Так и записано.

Мать с баронессой встали над одним сундуком и спорили, какую подушку класть сверху, и ни одна не сдавалась. А когда я сунулся было в собственную спальню, Евпраксия Ильинична загородила мне дорогу клюкой.

— Жениху туда до венца ходу нет, батюшка мой. Ступай.

Записку от Насти младшая тётушка сунула мне в руку на прощание.

«Полотенце Агафьи возьмите в церковь. Встанете на него первым вы. Н.»

Вышитое красными петухами полотенце вручил мне в Нарве мой выпускник Елизар, от жены своей Агафьи, чтобы постелить его под ноги у аналоя. По здешнему поверью, кто первым ступит на него во время венчания, тот и будет в доме головой. Про полотенце я рассказал Насте вчера за ужином, и она, выходит, всё решила заранее и предупредила меня письменно.

Хотя я сам, признаться, в приметы не верю и уже давно забыл, кому первым нужно будет на него ступать.

К записке был приложен второй листок, и я рассмеялся. За ту же ночь Настя нарисовала и всё, что я просил у неё для будочников. Колесо, нож, волну и огонь, крупно, так, что разберёт и подслеповатый.

Вечером люди Ширяева позвали Капитона прямо из бани, распаренного, с веником под мышкой. Барона я взял с собой в часть, иначе он пошёл бы туда сам, и посадил его в угол на лавку. В каморке у пристава уже ждали Андрей с папкой и Порфирий Саввич со своими чернилами, а прошение барона, подписанное ещё в пятницу, лежало на столе.

Капитон вошёл, озираясь, а увидев меня, побелел так, что пятна от ожога на щеке проступили ярче.

— Не бойся, — сказал я. — Взять тебя никто не может, дело твоё закрыто. Позвали тебя свидетелем, поглядеть на одного мужика. Только подумай сперва. Вышеславцеву ты нужен, покуда молчишь. Знаешь, как он про тебя сказал? Ваш истопник, говорит, в другом ведомстве, а Красовский в земле. Красовский тот был такой же его слуга, как ты. Вот и выходит, что ты у него следующий. Скажешь правду при свидетелях, и убирать тебя станет незачем. Что записано на двух листах, того уже не спрячешь.

Долго он молчал и мял в руках веник.

— Бабу мою в деревне… — начал он.

— Бабу твою я велю посмотреть. Ты только говори.

Тулупа привели двое солдат. За девять дней в части у него, я заметил, отросла седая щетина, и стоял он, уставившись в пол.

— Звать как, сказывай ещё раз, — велел ему Ширяев.

Назвался он глухо, но чисто, по-приказчичьи, и я увидел, как Капитон, едва услышав его, попятился к стене.

— Он! — выдохнул Капитон. — Он мне серебро носил, в сером кафтане, в трактир у Сенной. Голос этот я из тыщи узнаю.

Глаза у тулупа забегали по стенам, и я понял, что попался он крепко.

— Слушай меня, — сказал ему Ширяев. — За подброшенное письмо тебе Сибирь. А за купца Тарусова и за отраву барону, дворянину, каторга. Скажешь, кто посылал, — суд это зачтёт. Не скажешь — пойдёшь один за всех.

При слове «отрава» тулуп, на моих глазах, покосился на барона, сидевшего с обеими руками на трости, и отвёл глаза.

— Деньги давал Лев Никанорович, — выговорил он наконец. — Сам, в кабинете, из стола. Велел барину капли подменить, а после склянку с запиской подложить к бумагам лекаря. — Тулуп помолчал и вдруг поднял голову. — И письмо из Франции тоже он велел, ваше благородие. Наняться к Кириллу Андреевичу велел и подсказать ему, как лекаря утопить. Кирилл Андреевич только писал да платил. А его превосходительство так мне и сказал: пусть, мол, племянник сам себе петлю свяжет.

В каморке стало тихо, и писарь перестал скрипеть пером.

Ай да Лев Никанорович!

В Комитете я думал, что Вышеславцев лишь подобрал то, что уронил племянник. Выходило иначе. Сперва он за меня поручился, а потом сам же, руками тулупа, подсказал Кириллу подбросить мне письмо из Франции, на котором племянник и сломал себе шею. Того самого Кирилла, что весной травил дядю наперстянкой, теперь судит Сенат. Меня тайный советник сделал своим должником, а от государя получил табакерку с бриллиантами.

Барон стиснул трость так, что побелели пальцы, но с лавки не встал. Слово своё он держал, и я был ему за это благодарен.

Порфирий Саввич дописал оба листа. Подписали их Ширяев, Андрей и я, Капитон поставил крест, а тулуп расписался, и рука у него оказалась бойкая, приказчичья. Один лист Андрей тут же сложил в папку и уехал к себе, другой стряпчий увёз домой. Через полчаса в часть явился чиновник в зелёном мундире, с бумагой, на которой стояли такие подписи.

Тулупа велено было передать в другое ведомство немедля, и спорить с такой бумагой приставу было не по чину.

— Берите, — сказал я чиновнику. — Только