Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Ногу отсидел, — буркнул он, перехватив мой взгляд.

Распоротый сапог и пятка сказали мне больше, чем ему хотелось. Подагру отца, сколько я знал по рассказам Андрея, лечил ещё покойный Хвощинский, и узнал я её с порога. Только спорить с ним в сенях, при всей родне, было пустое дело.

Барону я послал сказать с Гришкой, и он скоро явился, пешком и с тростью, а в дверях залы остановился. Отец обернулся к нему.

— Пётр Кузьмич!

— Алексей Петрович!

Расстались старики, я помнил, в Москве меньше месяца назад, а обнялись посреди залы так, что Аннушка перестала кататься и уставилась на них.

— Старушек-то своих довёз? — спросил отец.

— Довёз! Они ещё нас с тобой переживут.

Потом отец отстранился и поглядел барону в лицо.

— Что стряслось? На тебе лица нет.

— Пустое, — отмахнулся барон и покосился на меня.

Тётушки к празднику перебрались к невесте на Литейную, подшивать подвенечное, и комнаты их у меня наверху стояли пустые. Туда я и устроил родителей с Варенькой и Львовым, а Павла с семьёй забрал Андрей, приехавший за ними к обеду.

Ужинали все у Бутурлиных. Стол по пятнице был постный, с грибными пирогами, и Дарья Гавриловна извинялась за него перед матерью, а мать перед ней за то, что опоздали к празднику. Не было за столом одного Сергея, полк его разводили по новым квартирам. Сапога отец так и не обул, и я видел, как он прячет ногу в домашней туфле под стулом.

Первым это заметил барон.

— Да ты хромаешь, Алексей Петрович! — загремел он через весь стол. — Михайло, погляди отцу ногу!

— Нечего там глядеть, — отрезал отец. — Подагра у меня с молодости. Болезнь благородная, её не лечат, её носят. Покойный Хвощинский так и говорил.

Дмитрий Львович Хвощинский лечил в Москве лучшие дома и наш тоже, а прежний Михайло мальчишкой носил за ним до кареты ящик с инструментом. Отца он лечил пиявками да кровопусканием, а умер позапрошлым летом, и мне о нём остались одни рассказы Андрея.

— Сыну я когда-то в лекари идти не велел, — прибавил отец, глядя в тарелку. — Салтыковым банки ставить не пристало, на то есть немцы. Так и нечего ему теперь мне в ноги глядеть.

— Немец как раз и поможет, батюшка, — сказал я. — Только в воскресенье в церкви час стоять. На такой ноге простоите?

— Не впервой.

О том, сколько вёрст отец нёс горячечного барона под Очаковом, они при мне спорили ещё по дороге к тётушкам. Барон говорил три, отец полторы, и уступать не хотел ни один.

— Не простоит! — рявкнул барон и стукнул тростью в пол. — Ты ж меня под Очаковом на плаще нёс! Полторы версты, ладно, пусть по-твоему, полторы! А нынче я тебя к лекарю волоку, и не спорь со мной!

Отец уставился на него через стол.

— Полторы, — повторил он медленно, и угол рта у него дрогнул. — Двадцать лет я ждал, чтобы ты это наконец признал.

За столом захохотали, громче всех Павел, а отец махнул рукой и сдался.

Ногу его я осматривал у барона в кабинете, на диване. Большой палец на правой ноге распух и блестел, кожа над суставом была багровая и горячая, и отец шипел, когда на палец ложилась даже простыня.

Подагра, по моему разумению, — болезнь простая. В крови копится особая соль, и от мяса с вином её становится больше. Наберётся её через край, и она оседает в суставе мелкими острыми иголками. От них сустав и горит. А у отца за спиной было шесть дней тряски, пил он в дороге мало, а на Успенье разговелся на станции жирным мясом и вином.

— Пиявок не будет, — сказал я. — И крови пускать не станем.

— Хвощинский пускал.

— А подагра к вам всякий раз возвращалась, батюшка.

За Лемке я послал Гришку, и аптекарь приехал сам, с банкой сушёных луковиц и склянкой тёмной настойки. Любопытство в нём было сильнее любого позднего часа.

— Colchicum, герр Салтыков. Луговой шафран. — Лемке поставил склянку на стол. — Штёрк в Вене гнал им водянку, только мера там тонкая, как волос.

Про луговой шафран я рассказал отцу простыми словами. Цветёт он по осени на лугах, у немцев и у нас в Подолии, лиловый, а луковица у него ядовитая. Малая доля гасит огонь в суставе, большая травит человека, и первый знак, что хватил лишнего, — понос. Потому даю я его понемногу, десять капель, через час ещё десять, и до утра больше ни капли. Знали это средство ещё греки.

Остального отцу знать было незачем. В двадцать первом веке из этой луковицы делают колхицин и лечат им подагру по всему свету. Всякий час до поноса его давали ещё и в двадцатом веке, а потом выяснили, что двух малых доз хватает и травить больного незачем. Вытянут его из луковицы французы лет через тринадцать, а пока у меня была настойка Лемке.

— Немецкое зелье, — проворчал отец, морщась над ложкой.

— Луговое, батюшка. Цветок, и больше ничего.

Прочее я назначил ещё проще. Нога на подушке, на палец холодная примочка, воды пить вдоволь, а вина и мяса ни ложки. Пятница была постная, и это было нам на руку.

— Это ваше средство против подагры весь Петербург купит, — сказал Лемке, глядя, как отец кривится от горечи. — У нас подагриков что голубей на Сенной.

— Сперва поглядим, как подействует, Адам Васильевич.

Настя, уходя с дамами наверх, задержалась у дивана.

— Старую яблоню мы почистили, Алексей Петрович, как вы велели. Дупло замазали глиной с коровяком. Ждём ваших черенков.

— Обещал я привезти их на свадьбу, да свадьба ваша, вишь, раньше листопада, — ответил отец. — Черенки режут, как лист опадёт. Пришлю по осени. А пока в дормезе корзина стоит, с моих яблонь, после Спаса. Это тебе.

Покраснев, Настя присела перед ним, а отец кашлянул в кулак и отвернулся. Черенков со своих яблонь он, по словам моей матери, не давал никому, даже Андрею.

Когда дамы ушли, барон сел в кресло у дивана и при мне рассказал отцу всё, с самого мая прошлого года. Про вчерашнюю саблю он говорил дольше всего и сам себя ругал старым дурнем. Отец слушал молча. Пальцы его, всю жизнь отбивавшие по чему придётся своё вечное «раз-два-три», замерли на подлокотнике.

— Саблю ты, Пётр Кузьмич, правильно отдал, — сказал он наконец. — Сперва свадьбу сыграем. А с подлецом после, вместе.

Потом он повернулся ко мне.

— А ты ему правду сказал. Это правильно, Михайло.

Похвалу от отца я слышал нечасто и эту