Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Чиновник поглядел на меня, потом на Ширяева и увёл тулупа молча. Узнал Вышеславцев быстро. Только на этот раз он опоздал.

Капитона Ширяев, по моей просьбе, оставил при части, в тёплой каморке, под замком и с часовым у двери. Так ему было надёжнее, и понимал это Капитон лучше нас всех.

Завтра Вышеславцев придёт на моё венчание гостем, барон сам его позвал. Пусть приходит. Бояться теперь впору ему, потому что у Андрея в папке лежит его имя, сказанное при свидетелях. А счёты с ним мы сведём после венчания, всей семьёй.

Впервые с самой зимы я лёг спать, не думая о Сергиевской, где живёт мой главный враг.

Разбудил меня Гришка на рассвете, когда отец ещё спал. Слугу Бутурлиных отдали мне, поскольку сдружился я с ним куда больше, чем кто-либо в доме моей невесты.

И выглядел Гришка так, будто стряслось что-то непоправимое.

— Ты чего это? — протирая глаза, спросил я.

— Простите, Михайло Алексеевич, — забормотал он. — Но… Боюсь, не выйдет вам нынче пожениться.

— Погоди, Гриша, — сказал я и сел на постели. — Расскажи по порядку. Что стряслось?

Наверху спал отец, и Гришка, покосившись на потолок, понизил голос.

— Старуха приходила, барин. Чуть свет, к кухне. Подайте, говорит, к свадьбе. Кухарка ей хлеба вынесла, а она за хлеб бобы раскинула, на молодых. Сорок один боб, прямо по столу. Глядела она на них долго, а после и говорит, что свадьбе не бывать. Невесту у жениха уведут.

Я рассмеялся и спустил ноги на холодный пол. Кто бы мог подумать, что Гришка вломится посредь ночи из-за какого гадания на бобах.

— Уведут, говоришь? — усмехнулся я. — Так я её сам и уведу. Под венец, к полудню. Вот и передай своей старухе, коли ещё придёт.

— Не смейтесь, барин. — Гришка даже не улыбнулся. — Она и средство сказала. Чтоб не увели, невеста нынче на закате должна своей рукой обвязать красной ниткой калитку в саду. Ту, что за яблоней, в проходной двор. Через неё, говорит, лихой человек и придёт.

— А про калитку за яблоней она откуда знает? — поинтересовался я.

— Так она спрашивала, барин. Есть ли сад, да есть ли калитка, да куда выходит. Я и сказал.

— Ворожеи всегда так делают, Гриша. — Я потянулся за одеждой. — Сперва выспросят у тебя всё про дом, а после тебе же это и скажут, только страшным голосом. Никаких ниток. Гостей нынче будет полон дом, и невеста моя по задворкам бегать не станет. И Насте про бобы ни слова, слышишь?

— Как прикажете. — Он отвернулся к окну. — Только старуха и хлеба не взяла, барин. Положила его на стол и ушла.

Ворожеи, что гадала бы даром, я ещё не встречал, и над этим тоже посмеялся. Людям Вышеславцева я верил ещё меньше, чем бобам, и велел Гришке к вечеру поставить у калитки кого-нибудь из отставных солдат барона. Гришка ушёл ставить самовар, и спина у него была деревянная.

На мой смех спустился отец. Шёл он по лестнице сам, держась за перила, и правый сапог сидел у него на ноге, как полагается. Луговой шафран, выходит, своё дело сделал.

— Что за веселье спозаранку? — спросил он.

— Гришке нагадали, что невесту у меня уведут.

— Под Очаковом нам тоже нагадали, что все поляжем. — Отец сел к столу и пододвинул к себе пустую чашку. — А Пётр Кузьмич нынче дочь замуж выдаёт.

Мать спустилась следом, в чепце, и про бобы услыхала ещё с лестницы.

— Типун ей на язык, старухе этой! — Она поцеловала меня в лоб. — В такой-то день, Мишенька! Гриша, неси из моего сундука крещенскую воду, весь дом окроплю, до последнего угла.

— Окропи, Наталья Михайловна, окропи, — разрешил отец. — Только самовар сперва.

— В такой день, матушка, и бобы врут, — сказал я.

Братья приехали к восьми. Павел с порога полез обнимать мать, а Андрей остался в дверях, в мундире и с папкой под мышкой, и я понял, что за столом он не задержится.

— Ты что же, и в день моей свадьбы на службу? — спросил я.

— В день твоей свадьбы особенно. — Андрей поглядел на часы. — Еду к князю Лопухину. Я ему ночью послал записку, и князь велел быть к девяти. Завтра в полдень он докладывает государю, и лист тулупа нынче же должен лежать у него на столе. К венцу поспею, не тревожься.

— А ежели не поспеешь, венец надо мной кто станет держать?

— Поспею. — Брат поправил папку так, чтобы угол лёг ровно по локтю. — Я тебе, Михайло, за всю жизнь ни разу не опоздал.

Перед выездом отец снял с полки свой венчальный образ, тот самый, которым они с матерью благословили нас на сговоре, и поднял его над моей головой. Руки у него подрагивали, и он рассердился на них вслух.

— Третьего сына женю, а трясусь, как в первый раз. — Отец перекрестил меня образом и отдал его матери. — Ступай, Михайло. И не вздумай опоздать, сват не простит.

* * *

Восемнадцатое августа приходилось на Флора и Лавра, конский праздник. Извозчики с рассвета мыли лошадей, плели им гривы и водили к обедне под святую воду, работать на них в этот день не полагалось, и биржи, мимо которых я ехал в церковь, стояли пустые.

В церковь отца Онисима я приехал первым, как полагается жениху, с отцом и матерью. Мешочек с крысиными копейками, рубль сорок медью от нарвской роты, оттягивал мне карман фунта на три с половиной, и мать всю дорогу просила переложить его хоть к отцу. Венчаться с этими копейками я обещал солдатам ещё в Нарве и из кармана их не вынул.

Поглядеть на свадьбу лекаря с крестом у паперти собрались и соседи, и чужие люди. Жадовский, вписанный у священника запасным поручителем невесты, уже рассказывал кому-то у входа, как я выходил из крепости. Андрей вбежал последним, с той же папкой, и молча кивнул мне. Лист был у князя.

Ждать невесту пришлось с четверть часа, и я всё поглядывал на двери, пока отец не толкнул меня локтем.

— Привыкай, — буркнул он. — Жён всю жизнь ждут.

Невесту привёз барон, в старом полковничьем мундире и при орденах, и плакать он начал ещё на паперти. С козел рядом с кучером Бутурлиных слез Егорыч и, проходя мимо меня, доложил вполголоса.

— Насилу уговорил, барин. Кучер упёрся, грех, говорит, на Фрола коней гонять. А я ему говорю, кони нынче святые, окроплённые, им сам Бог