Время, вперед! - Артём Март

Я зашел за шлагбаум, остановился в двух шагах от зверюги. Она не двинулась.

— Вот, видите, товарищ лейтенант? — торопливо сказал запыхавшийся Сидорчук. — Не уходит! Мы ее уже и так и эдак… А она…

Я ничего ему не ответил. Просто наклонился. Сорвал пучок травы у края моста, а потом протянул её корове.

Корова тут же заинтересовалась зеленкой. Грузно подошла и понюхала мне руку. Потом потянулась к сочным побегам. Я отступил на шаг. Она пошла за травой. Я отступал ещё. Она двинулась за мной. Так я и вывел ее с моста на афганский берег. Там она, впрочем, тут же заинтересовалась каким-то суховатым кустарником и принялась его щипать.

— Лихо вы ее, товарищ старший лейтенант! — разулыбался Сидорчук, когда я вернулся, похлопывая руками, чтобы очистить ладони от земли. — И как мы сами не додумались, а?

— А и правда, — зыркнул на них Ковалев, — чего это вы не додумались?

Я приблизился. Сказал строго:

— С новых пограничных суток к часовым нарядам на шлагбаумах приставить по сторожевой собаке. Нечего посторонним, в том числе и чужим коровам, на охраняемом объекте делать, — с этими словами я глянул на Ковалева. Добавил: — Я внесу правки в журнал. Вы, товарищ лейтенант, проследите, чтоб приказ исполнялся как следует.

— Есть, — без особого энтузиазма бросил Ковалев.

И когда я уже хотел было уйти, Ковалев вдруг кивнул вперед.

— Можно было не напрягаться, — угрюмо сказал он. — Вон он. Виновник покушения на целостность Советской Границы идет.

И тут я увидел пастуха. Он шёл откуда-то со стороны кишлака. Шел быстро. Почти бежал. Когда приблизился, я смог рассмотреть его лучше. Мужчина был худ, лет под пятьдесят. Одет был бедно, в грязноватой длинной рубахе и штопаных шароварах. На голове — чалма. Но главное — левой руки у него не было. Культю он прикрыл завязанным в узел рукавом рубахи. Он тут же увидел корову. Заметил, что она уже вовсю щиплет бедную травку, а потому поспешил к нам.

Подбежав, он раскланялся и тут же поблагодарил меня. Причем на русском языке.

— Спасибо, командир, — говорил он. — Спасибо! Храни вас Аллах! Я её искал! Она ушла! Я не увидел как!

К нему подошел и Ковалев, поздоровался. Потом пастух поздоровался и с пограничниками. Причем с каждым по имени. Он их знал. Неплохо знал. И это меня насторожило.

Кроме того, он отлично говорил по-русски. С акцентом, конечно, рвано и коротко, но слов почти не коверкал.

— Ты, значит, Ашур, — спросил я, состроив добродушную улыбку.

— Ашур, — закивал он, кланяясь. — Пастух. Я тут недалеко. Кишлак живу. Пасу скот для тамошних жителей.

— На русском говоришь хорошо. Особенно для того, кто из центра страны к нам переселился.

Он замер. Посмотрел на меня несколько удивленно. Потом быстро закивал и разулыбался. Я заметил, как забегали у него маленькие глазки.

— Я… Я работал с шурави, — заговорил он торопливо. — Давно. В Бадахшане. Геологи. Я был проводником. Потом… Потом война. Я много бежал. Много жил тут и там. Когда душманы совсем злые стали, ушел сюда. Тут близко шурави, — он улыбнулся. — Тут охрана. Теперь. Пасу скот. Я учил русский ещё тогда. Теперь вот оказался нужен!

Я посмотрел на Ашура. Мужчина почему-то горбился. Причем так, будто хотел показаться ниже, чем на самом деле. Будто специально хотел заглядывать в глаза пограничникам снизу вверх, чтобы не вызывать подозрений.

— Один живешь? — спросил я.

— Товарищ лейтенант, — вздохнул Ковалев. — Я думаю, в этом нет необходимости. Ашура уже наши…

— Отставить, — бросил я Ковалеву и снова глянул на афганца.

— Так один?

— Нет, — он разулыбался. — Сын. Сын есть.

— Вы из кишлака Комар?

— Да! Да! Комар! — обрадовался Ашур.

Он замолчал. Улыбка сползла с его обветренного загорелого лица, и он как-то опасливо глянул на меня.

— Я пойду? — спросил он. — Корова надо. Спасибо, командир.

— Иди, — сказал я.

Он несколько раз кивнул. Потом повернулся и заторопился к корове. Найдя под ногами первую попавшуюся тростинку, он быстро повел ее прочь от границы.

Я проводил его взглядом.

— Товарищ лейтенант? — позвал Ковалёв.

— Да, — ответил я.

— Вы на него смотрите так, будто он душман.

Я не ответил. Тогда Ковалев вздохнул.

— Знаю я это. Я как с Афгана пришел, сам полгода каждого куста боялся, — сказал Ковалев. — Но Ашур обычный пастух. Его тут давно знают. Он безобидный.

Я промолчал и в этот раз.

Тогда Ковалев подошел ближе и тихо, изменившимся, более холодным тоном, но так, чтоб другие бойцы не услышали, проговорил:

— Времена, когда душманы под каждым кустом прятались, прошли, Селихов.

Я смолчал вновь, не отводя взгляда от пастуха. Он по-прежнему уводил корову по пыльной дороге, и фигурки их становились все меньше и меньше с каждым шагом.

— Не стоит на каждого афганца волком смотреть, — проговорил Ковалёв. — Война уже закончилась.

Я обернулся. Мрачно посмотрел на Ковалева.

— Ладно, — сказал я. — Пойдем обратно к заставе.

— Есть, — бросил он.

И когда Ковалев хотел было уже уйти, я добавил:

— Расскажешь мне поподробнее об этом афганце.

Боевой расчёт прошёл.

Бойцы, кто разошлись по комнатам, а кто направился готовиться к ночным нарядам. Мы с Ковалевым остались сидеть в канцелярии.

За окном темнело. Лампа под потолком горела тускло, и от ее света по стенам расползались жёлтые пятна. Пахло бумагой и старым деревом. Где-то в коридоре скрипнула половица. Потом всё стихло.

Я сидел за своим столом. Передо мной лежал лист бумаги. Я писал. Ручка скрипела, оставляя на бумаге ровные строчки. Строчка за строчкой. Слово за словом.

Ковалёв сидел за своим столом справа. Он складывал бумаги. Просматривал их. Ставил подписи в журналах. Иногда, молча поглядывал на меня. Казалось, говорить что-либо замбой мне не спешил, но я все равно чувствовал его взгляд. Он был тяжёлый и неприязненный. Но я не поднимал головы. Продолжал писать.

Наконец он отложил папку. Прочистил горло.

— Товарищ лейтенант.

Я не ответил. Продолжал писать.

— Товарищ лейтенант, — повторил он громче.

Я поднял на него взгляд. Ковалёв смотрел на меня. Лицо у него было спокойное, но в глазах я все равно видел его явное раздражение. Он, конечно, пытался его спрятать, но получалось у него неважно. Впрочем, я тоже вежливо не подал вида, что все прекрасно понимаю.

— Что, Петя?

— Хотел тебе напомнить, — хмуро и несколько надменно начал он. — Что сегодня воскресенье.

Я опустил взгляд. Вернулся к письму.

— Я это помню.

— И это значит, — начал он уже