Коронация - Левиафан Кейн
Поимённый список всё ещё лежал сверху, как положил его Витте. Я взял его за край, перевернул именами вниз и отложил слева. Мемория осталась раскрытой. Справа я разложил пять поверочных листов один за другим.
Первое февральское условие — запас — поверено Государственным контролем на первое мая. Второе — курс — выдержано не средним числом, а в каждом месяце. Условие об урожае сошлось. По восьми губерниям понудительное взыскание не выросло. Пятое условие, о котором мы договорились в августе, тоже сошлось: отделения, не умевшие работать с золотой монетой, получили двери, весы и обученных кассиров к первому марта.
На каждом листе было две подписи. Ни одна не принадлежала Витте.
— Если бы хоть один не сошёлся? — спросил я.
— Я бы не привёз проект.
— Что станет известно к первому октября такого, чего мы не знаем сегодня?
— Запас на первое сентября. Новый урожай.
— И если до первого января запас упадёт или урожай не выйдет?
— Я остановлю введение. По тому праву, которое вы дали мне в феврале.
— Тогда октябрь не даёт нам нового условия. Он избавляет от необходимости напечатать остановку, если дело пойдёт худо.
— И отдаляет указ от коронации, — сказал Витте. — Большинство Совета не станет объяснять, что вы законно приняли мнение меньшинства. Оно скажет короче: государь спросил Совет и поступил против него.
Восьмого мая коронация была ещё впереди, и я не хотел соединять её с важнейшим законом царствования. Теперь коронация была позади. Торжества продолжались, большинство оставалось большинством, новый урожай ещё мог не выйти. Ни одна из этих вещей не была новостью и ни одна не исчезала к октябрю. За отсрочку оставалось платить только одним: пять условий исполнены, Совет высказался, а следующий этап всё ещё не начинается, потому что я назначил себе шестое условие и не написал его нигде.
Проект был тот самый, внесённый в марте. С первого января следующего года империал, не меняя веса и пробы, считается в пятнадцать рублей, полуимпериал — в семь с полтиною; Государственный банк разменивает кредитные билеты на золото в этом отношении; выпуск билетов остаётся за ним одним и ограничивается приложенным правилом запаса. То, что уже полгода делалось по курсу и по частным разрешениям, становилось законом для всей империи.
— Назовите цену ещё раз, — сказал я.
Витте назвал.
После подписи сорок с лишним тысяч пудов перестают даже по праву быть запасом казны, который можно однажды взять на железную дорогу, войну или хлеб, и становятся обещанием всякому, у кого в руке кредитный билет. Заёмщики Дворянского банка будут отдавать твёрже, чем брали; отсрочка смягчит удар, но не отменит его. Хлебный вывозчик лишится разменной надбавки и назовёт это разорением торговли. А при настоящем недороде выбирать всё равно придётся между разменом и хлебом, и если будет выбран хлеб, остановка пойдёт не тихим циркуляром: понадобится новый указ, напечатанный для всех, и отставка министра финансов.
— Всё так? — спросил он.
— Всё.
Я вернул ему поимённый список.
— Оставьте при деле. Для решения мне нужны мнения. Для мести понадобились бы имена.
На обложке мемории я написал Государственной канцелярии: мнение меньшинства принять, именной указ изготовить нынче же, введение назначить с первого января 1897 года.
Витте прочёл распоряжение один раз.
— Я рассчитывал на первое октября, — сказал он.
— До нынешнего дня я тоже.
К шестому часу из Государственной канцелярии принесли указ. Он начинался с того, что государь рассмотрел состоявшиеся в Совете разные мнения, и кончался тремя статьями проекта: пятнадцать рублей, семь с полтиною, размен и правило выпуска. Я прочёл его с меморией рядом и подписал.
До этой подписи реформа могла умереть оттого, что никто больше не положит следующей бумаги. После неё Витте ещё мог остановить введение по данному ему праву, а отменять самый закон пришлось бы другим указом, с другою датой и снова с моей подписью.
Указ с пятью поверочными листами ушёл в Сенат. Мемория и поимённый список вернулись в дело Государственного совета; у меня списка не осталось.
* * *
Двадцать второго с утра мне подали несколько бумаг, и я привожу их в том порядке, в каком они лежали.
Первая была из Порховского уезда Псковской губернии.
Второе училище в Заречье, о котором говорено было в марте, открыто не будет: подрядчик не поспел с печью, и печь эта, сложенная в апреле на глиняном растворе, сохнет и будет сохнуть до августа, а торопить её нельзя, ибо мокрая печь трескается на первом огне. Открытие переносится на сентябрь нынешнего года. Уездная управа просит извинения.
Вторая была из восьмого уезда — того самого, который в марте один из восьми умолчал о печах и получил за это счётчика.
Счётчик прислал первое своё донесение. В нём стояло, что за апрель и май по уезду протоплено сорок одно училище из сорока трёх, что в двух не топлено за отсутствием дров, что дрова эти числятся отпущенными, и что он, счётчик, пошёл смотреть, где они, и покамест не нашёл.
Я прочёл это дважды и велел ответить коротко: ищите дальше, доносите.
Третья бумага была о том, что в Москве в этот день, в присутствии министра иностранных дел, министра финансов и чрезвычайного посла богдыхана, подписан союзный договор.
Меня в Москве в этот день не было.
Двадцать второго мы с Аликс были в Троице-Сергиевой лавре, куда приехали к одиннадцати часам.
Покров на раку возлагали вдвоём. Он тяжёлый и неудобен тем, что его надо держать за края и опускать ровно, не роняя середины, и нам показали, как это делается, но показали быстро, и мы всё равно опустили криво, и монах поправил после нас, сделав это так, будто поправляет нечто своё и к нам не относящееся.
После водили по ризнице и по скиту.
В ризнице показывали вещи, которым по четыреста и по пятьсот лет, и всякую вещь называли и говорили, кто и когда её вкладывал. Аликс слушала внимательнее меня и спрашивала, и монах, водивший нас, отвечал ей охотнее, потому что она спрашивала о том, из чего сделано, а я — о том, сколько стоило.
В