Коронация - Левиафан Кейн

— Вы полагаете, я не считаю? Считаю. Я пятнадцать лет в этом городе и знаю цену бумаге, поданной вовремя. Ежели бы я нынче промолчал, вы бы всё равно прочли мою запись от пятнадцатого, и прочли бы её через месяц, при следствии, и она стояла бы против меня. А приписка, сделанная в семь утра, — это уже не оправдание, а показание.

— И которое из двух вы написали?

— Оба, — сказал он. — Ваше величество, человек может быть честен и расчётлив в одну минуту, и в этом нет ничего удивительного. Удивительно было бы, если б я оказался только честен. Такого со мною не случалось ни разу за пятьдесят лет.

Он встал.

— Разговор о Москве после нынешнего дня будет, и я к нему готов и торопить не стану. Одного прошу: когда он будет, начните с этой страницы, а не с той. Не потому, что она меня оправдывает. Потому, что на той странице я был неправ, а на этой — прав, и мне важно, в каком порядке вы это прочтёте.

Он ушёл, а журнал оставил.

Я сидел с ним до третьего часа ночи и дочитал до конца, до последней записи, сделанной в одиннадцатом часу вечера тем же Шеиным и состоявшей из четырёх слов: поле пусто, огни гасим.

Поле опустело к полуночи, и оттуда не доносилось ничего, и я довольно долго стоял у того же окна, у которого стоял сутки назад, и слушал эту тишину, устроенную из ровно тех же составных частей, что и звук: из очень многих людей, которых теперь там не было.

Девятнадцатого мы поехали в Старо-Екатерининскую больницу, и дядя поехал с нами.

Я не звал его и не отказывал; он приехал к подъезду, когда закладывали, и сел в свою карету, и мы поехали двумя экипажами, как ездят люди, которым надо в одно место и не о чем говорить по дороге.

В больнице лежали двадцать девять человек с поля. Прочих развезли по домам ещё восемнадцатого, а этих оставили — тех, у кого рёбра и у кого переломы.

Мы обошли две палаты.

Обходить палаты я не умею. Сказать там нельзя ничего, кроме двух-трёх слов, известных заранее обеим сторонам, и дело вовсе не в словах, а в том, что человек, лежащий на спине, видит вошедшего снизу, а вошедший видит его сверху, и переменить этого нельзя ни доброжелательством, ни тем, что присядешь на край.

Палаты были чистые, и пахло в них карболкой и мокрым полом, и окна стояли открытыми, потому что день был жаркий.

Женщина у окна, с перевязанною грудью, на вопрос, как её положили, ответила, что положили хорошо и что ей ничего не надо; и после того, когда я уже отошёл к следующей койке, сказала соседке — не таясь, но и не в мою сторону, а просто вслух, как говорят при том, кого не считают участником разговора, — что вот и государь приезжал, а Матрёны нет.

Матрёна была одна из четырёх.

Я не обернулся и не переспросил, и до сих пор не знаю, слышал ли это дядя.

В коридоре, между палатами, он сказал первое за день:

— Ваше величество, я готов говорить, когда вам будет угодно.

— Завтра.

* * *

Двадцатого мы разбирали журнал до конца, и разбирали втроём: дядя, Свешников и я.

Сто двадцать записей за сутки; из них к делу шли одиннадцать.

Я не стану излагать всех. Скажу, что доказанного вышло больше, чем недоказанного, и назову то и другое.

Доказано, что распоряжение о задержании раздачи до высочайшего прибытия писано по церемониальной части и отменено мною в четыре часа три минуты, и что до седьмого места отмена дошла, а до восьмого — нет, и не по чьему-либо умыслу, а потому, что смотритель стоял не там, где значился.

Доказано, что околоточный надзиратель Кузьмин в пять семнадцать открыл шесть буфетов чужого ведомства, назвав себя, и что действовал он по третьему случаю росписи, разосланной в апреле по частям.

И доказано, что в пять двадцать великий князь Сергей Александрович, находясь на поле, велел открыть южные буфеты, и что в пять тридцать середина поля тронулась в обе стороны.

Не доказано, отчего у северных буфетов пошёл слух, будто у соседей уже дают, — источника нет и не будет.

И не доказано, было ли в приказе о южных буфетах что-нибудь, кроме желания оттянуть напор.

Последнее я сказал вслух, и дядя ответил на это ровно:

— Не было. И это хуже, а не лучше.

— Отчего хуже?

— Оттого, что если бы был умысел, его можно было бы наказать и тем кончить. А тут наказывать не за что и переменять некого: всякий на моём месте, с севером перед глазами, отдал бы тот же приказ. Стало быть, дело не во мне.

— А в чём?

— В том, что я стоял там, откуда виден север, и отдал приказ на юг. Юга я в ту минуту не видел и видеть не мог.

* * *

Решение я объявил двадцать шестого, и объявил его в той форме, в какой оно и стоит теперь в бумагах.

Именным указом великий князь Сергей Александрович назначен командующим войсками Московского военного округа.

Тем же днём он уволен от должности московского генерал-губернатора — с оставлением в звании генерал-адъютанта, в списках полков, членом Государственного совета и во всех прочих должностях и званиях.

Округ ему. Город — нет.

Я взвешивал это шесть дней.

Отставить его вовсе значило объявить всей России, что в московской беде, которой не случилось, виноват брат покойного государя, — и объявить это ровно тогда, когда в Москве только что раздали пятьсот тысяч подарков и никто ни о какой беде не знает. Оставить как было значило сказать людям, писавшим карандашом на обороте лавочных счетов, что записанное ими ничего не весит.

Округ есть должность настоящая и почётная, и в ней он на своём месте: он военный человек и был им прежде, чем сделался управителем города. Городская же власть отходит по закону тому, кому следует, и отходит без слова о причинах.

Причина стоит в журнале, и журнал остаётся у меня.

Дядя выслушал указ стоя и не сказал ни слова, покуда я не кончил.

— Округ я приму, — сказал он