Металл - Гизум Герко
Вечером, когда борт затих до якорной вахты, я пошёл в машинное. Не по делу: дел у меня на этом борту больше не было, вся моя власть кончилась в десять утра вместе с контрактом. Я шёл попрощаться, и я шёл один, если можно назвать одиночеством состояние, при котором у тебя в ухе живёт существо, читающее твой пульс.
Машинное на четверти мощности звучало непривычно: не устало и не загнанно, а бережно, как дышит человек со сломанным ребром, который приноровился и решил жить дальше. Я прошёл вдоль главного контура, мимо седьмого стыка, самого старого, мимо девятого, самого скучного на магистрали, мимо коллектора четвёртой секции, где переборка была новее остальных и честно об этом говорила швом. Бандаж сняли вчера ночью, трубу заварили по временной схеме и с утра держали машину на четверти, на прогреве шва. Две трети синей изоленты ушли с бандажом в списание. Последняя треть, та, что лежала у меня в кармане, вернулась ко мне законно, как возвращается из госпиталя то, что выжило.
У семнадцатого шпангоута я остановился. Он молчал под непрерывной записью, лежачий больной, доживший до своего обследования. Через месяц бумага скажет своим голосом всё, что он сорок лет говорил молча и один раз сказал громко.
Я положил ладонь на накладку. Металл был тёплый, тридцать один градус, борт всегда держал это тепло, сколько бы ни экономила смета.
— Ну что. — Вслух: в машинном я давно уже не стеснялся разговаривать с железом. — Я пошёл.
Борт ответил ровным гулом. Ни ноты сверху, ни ноты снизу, ни одного из тех звуков, которые я полгода учился ловить и по которым читал его, как читают почерк. Просто ровный гул на четверти мощности: старик дышал.
— Помирились. — Мири, тише гула.
— Мы не ссорились.
— Ссорились. Ты полгода злился на него за то, что он старый, а он на тебя за то, что ты слышишь. Теперь ты уходишь, а он живой. Обе претензии закрыты взаимозачётом. Я оформила это в журнале одной строкой, не благодари.
Я постоял ещё. Потом снял ладонь, и место под ней остыло не сразу: борт держал моё тепло на секунду дольше, чем положено металлу по теплотехнике. Наверняка этому было объяснение. У Мири было объяснение всему, и я не стал его спрашивать, а она не стала предлагать. За полгода мы оба выучились, когда счёт лишний.
Утром я снял с переборки плакат, свернул его в тубус и пристегнул тубус к рюкзаку. Потом сошёл по трапу с ящиком Гейра на плече, рюкзаком, ящиком Ботвы и инструментом Ярне, упакованным в брезент, который Пруль выдал мне со словами «спишу на усушку». Экипаж не строился у трапа: на «Пеликане» не было такого ритуала, и слава богу, я бы его не выдержал. Просто Хеда у конторки не щёлкнула планшетом, Юсса в иллюминаторе мостика подняла руку, не оборачиваясь, Ботва вышел на палубу с полотенцем через плечо, а Пруль проорал из трюма что-то среднее между строевой спасателей и колыбельной. Тольд стоял у люка машинного. Он кивнул мне так, как кивают детали, вставшей на место с первого раза.
Внизу, на стенке, пахло пылью, краном и чужими бортами. Я обернулся один раз. «Пеликан» стоял у четвёртой стенки, старый, в заплатах, с выцветшей птицей у люка, гаечный ключ в клюве, эксплуатация приостановлена до выполнения предписаний. Самый живой борт из всех, что я видел.
В зале связи узла была очередь, в которой не разговаривают, и для меня в ней нашлось послание. Тана. Самое короткое из всех четырёх за полгода: тридцать секунд.
Она сидела дома, днём, ближе к камере, и на ней был старый свитер, который я помнил с детства.
— Сынок. Расчётные дни я по себе знаю, у нас в диспетчерской это праздник со слезами, так что коротко. Знаю я твоё «приеду после стажировки». У нас на Целине половина города живёт «после вахты». Ничего. После какой доедешь, после той и жду. Ты только считай вслух, ладно? Ты когда считаешь молча, у тебя лицо отцовское делается, а он доскональный был, да несчастливый, я тебе доскональности желаю, а того не желаю. Зоя, кстати, замуж вышла. Просила передать, что ты сам виноват и что на свадьбе было невкусно. Всё, работай. Жду.
Пауза в полсекунды, пломба на фразе. Конец записи.
Я стоял в кабинке и смотрел на тёмный экран дольше, чем длилось послание. Мири молчала правильно, тем молчанием, которое стоит рядом и не уходит. Потом, коротко:
— Ответ будешь писать с нового борта. С какого, решается сегодня. Пойдём. Столовая через два причала, а человек со стендом уже сорок минут как перенёс стенд туда. Я же говорила: корреляция не случайная.
В узловой столовой кормили хуже Ботвы, тут Юсса была права, но кормили честно: большими порциями и без прилагательных. Крановый учётчик, которому я в день прихода сдавал ведомость, кивнул мне как своему. Двое докеров за дальним столом посмотрели, наклонились друг к другу, и я спиной услышал слово «лаз». Слух Юссы работал, как всё, что делала Юсса: без огней, точно в створ.
Перед столовой я сделал крюк и достал из рюкзака жестянку номер два: четыре шестьдесят из расчётного листа наконец легли к семидесяти, и капиталы объединились, как выражалась Мири, «в первый и последний раз за отчётный период». Семьдесят четыре шестьдесят. Я подержал жестянку на ладони. Полгода назад она весила три кредита и целую планету надежды. Теперь она весила в двадцать пять раз больше деньгами и не весила почти ничего всем остальным: мост, который я из неё строил, лежал в обломках, а обломки в жестянку не помещались, у них габарит не тот.
— Зафиксировано. — Мири помолчала. — Банку ты держишь так, будто в ней всё ещё планета.
Вербовщик подсел, когда я доел первое. Не подошёл, а именно подсел: со своим стаканом, по-хозяйски и одновременно вежливо, как садятся люди, которые точно знают, что их не прогонят, и всё равно спрашивают взглядом.
— Форк. — Вербовщик не спросил, а поставил галочку. — Стажёр с «Пеликана». Тот самый.
— Смотря что рассказывают.
— Рассказывают многое, я слушаю среднее арифметическое. Полгода на борту шестой серии. Компрессор с наплавленным седлом дожил до конца контракта. Диагноз несущему набору поставлен на слух, за месяцы до дефектоскопии, которую вам, кстати, всё-таки