Металл - Гизум Герко

— Почему?

— Потому что ты полгода делал ровно это, только тебе не говорили, что за это бывает тариф. И ещё одна строка, которую ты пропустил, а зря. «Инструмент частный допускается и учитывается». Тебя ждёт мир, где и ящик Ярне, и отцовский числятся в декларации, а не в приметах. Не знаю, как ты, а я предвкушаю. Итог по трём способам: контракт честный, насколько это слово вообще применимо к документу с печатью. Деньги сходятся, подвох в пределах нормы. Не сходится одно, и ты знаешь что.

Я знал. Целина не сходилась. Она теперь не сходилась не по деньгам, деньги как раз выстраивались в очередь, чтобы сойтись. Она не сходилась по времени: трое суток до явки, четыре месяца подряда, и двадцать два дня пути в один конец, которые не сжимались ни одним из трёх способов. Я посчитал и это, трижды, по привычке. Сорок четыре дня дороги туда и обратно не помещались ни в какую щель контракта, как не помещается ключ на семнадцать в карман для документов.

— Зато смотри, что помещается. — Это Мири, тихо. — Четыре месяца. Потом расчёт, и у тебя двести с лишним. Потом вторая явка, где хочешь, хоть с Целины. Вторая стажировка короче первой, подряды у ремонтников не ходят петлями по полгода. Я построила график. Впервые в твоей биографии в графике есть точка, в которой ты стоишь на пороге дома с деньгами на клинику. Точка не завтра. Но она существует, я проверила её на прочность всеми тремя способами.

Я лежал и смотрел на полку над койкой. Полка была пустая, казённая, но у меня в голове давно стояла другая, длинная, и на ней лежало всё, что я не мог ни решить, ни выбросить: вексель без цены и срока, чистый лист, который я так и не повесил обратно исписанным, пометка, которую кто-то снял с моей фамилии, и слово «Меридиан», записанное почерком человека, который плохих не пишет. Полки едут со мной. Багаж, который не досматривает ни одна таможня.

— Спи. — Голос у Мири уже был ночной. — Подписывать пойдёшь утром, на свежую голову. Это не совет. Это у меня теперь любимая строка, буду проводить её каждый вечер.

Контора была подрядная, с гильдейским патентом на всю зону, что означало ровно две вещи: тарифы выше средних и бумаги настоящие. Открывалась она в семь, и в семь ноль одну я поставил подпись. Вербовщик смотрел, как я подписываю, с выражением человека, который досматривает хорошо сделанную работу: без волнения, с учётом.

— Коллекция пополнена. — Он стукнул пальцем по планшету, как ставят галочку, и убрал его. — Подъёмные при явке, место на попутном подтверждено, отход завтра в шесть, ночь в ночлежке до отхода за наш счёт. Каюта не положена, кресло положено. Спать будешь уже на месте, в капсуле: наниматель оплачивает криопереход от пересадочного узла. Эконом-класс.

— Щедро.

— По-ремонтному щедро. — Без тени улыбки. — На класс выше дна. У нас так со всем: на класс выше дна, зато честно и вовремя. Привыкай, тебе понравится. Вопрос остался?

— Один. Какой борт?

— Узнаешь при явке. У конторы их шесть, все на подрядах, распределение по фактическому состоянию. Могу сказать одно: ломаются все шесть. По-настоящему. У нас другие не задерживаются.

Он протянул руку, и я её пожал. Ладонь у него была неожиданная: не конторская, с мозолью под средним пальцем, старой, заросшей, но узнаваемой. Такую мозоль оставляет ключ, если держать его годами. Вербовщик поймал мой взгляд и впервые за два дня улыбнулся.

— Двенадцать лет вербую. А до того пятнадцать чинил. У нас в конторе иначе не берут на эту должность: человек, который не отличит механика от анкеты механика, навербует анкет. Явка через трое суток, Форк. Не опаздывай. У нас не штрафуют, у нас просто помнят.

Оставшийся день я потратил на дела, которые человек делает перед дорогой, если дорога длинная, а человек с Целины: проверил укладку, перетянул ремни на ящике Ботвы, пересчитал инструмент Ярне по гнёздам, хотя пересчитывать там было нечего, гнёзда считали сами. К вечеру осталось последнее дело, самое тяжёлое и самое лёгкое одновременно, и я пошёл в зал связи.

Очередь была та же, что полгода назад: люди, которые уже наполовину не здесь. Я отстоял её к окну переводов.

Перевод в тарифную зону четыре стоил один кредит комиссии и шёл те же девять суток, что и слова. Я выложил семьдесят. Всю жестянку, ровно, без дробей: дроби я оставил себе. Приёмщица пересчитала, не поднимая глаз, выдала квитанцию и произнесла казённое «получателю будет направлено уведомление» тем голосом, каким объявляют осадки. Жестянка номер два, пустая, легла на дно рюкзака. Первая в своё время довезла меня до «Пеликана», вторая только что отправила мать к врачу. На что будет копить третья, я решил не загадывать: у жестянок этой семьи биографии складывались лучше, чем планировались. Мири тем временем считала своё:

— Остаток три двадцать. Поздравляю с возвращением в исходную точку. В день явки на «Пеликан» у тебя было три ровно. За полгода ты разбогател на двадцать сотых и одну профессию.

— И на ящик с инструментом.

— И на ящик. Его я в баланс не вношу, я его вношу в раздел, для которого у бухгалтерии нет названия. Пойдём. Кабинка четыре свободна, я заняла её тебе без очереди: у неё барахлит вентилятор, все думают, что она сломана. Она не сломана. Она просто разговаривает во время записи, но ты умеешь не слушать.

В кабинке я сделал то, что собирался сделать уже сутки: достал из рюкзака форму. Лейтенантскую, чёрную, с погонами без звёзд, отглаженную ещё в академической прачечной и с тех пор не надёванную ни разу: на каботаже ей было некуда, а в шкаф каюты я её вешал, как вешают чужой портрет. Я надел её поверх усталости, застегнулся на все крючки и сел к камере. Вентилятор в углу бормотал своё, ровно, по-бортовому, и от этого бормотания кабинка переставала быть казённой: казалось, что пишу с борта.

— Запись. — Мири, служебно, поверх бормотания вентилятора. — Веду хронометраж. Лимита нет, тариф оплачен до конца, говори сколько скажется.

Я говорил долго. Дольше всех своих посланий за полгода, вместе взятых.

Я сказал: мам, здравствуй, смотри, форма. Сидит как сидела, не ушивал, честное слово, можешь проверить по плечевому шву, ты же по шву всё видишь. Худой, да, но это не худоба, это профиль такой профессиональный, у