Время, вперед! - Артём Март

— Красавец, да? — хмыкнул я наконец, кивнув на телевизор.

— Ага… Красавец… — сходу заподозрил что-то Батов, прищурив глаза. — А что?

— Владислав Николаич, — я вздохнул. — Отдай прибор по-хорошему. Мне его на Шамабад выписали по накладной. У меня люди целыми днями по сработкам. Имеют право сегодня вечером новости посмотреть.

Батов обнял меня за плечи, как старого приятеля, но отдавать добычу явно не спешил. Он упрямо покачал головой:

— Саня, не могу, пойми правильно. Мои пацаны из нового призыва об Афганистане только по газетам знают. В девять вечера будет репортаж века. Они должны это видеть своими глазами. Должны понимать, куда призвались, какую землю защищать будут. Это политработа, Саня. Важное дело.

Времени оставалось совсем в обрез, стрелки часов приближались к половине седьмого вечера. А до застав ходу не меньше двух часов. Я посмотрел на Батова и хмыкнул:

— Ну ты ж знаешь, что я без телевизора отсюда не уеду.

— Так найди себе другой, Селихов, — слишком уж вежливо разулыбался Батов.

— Бесхозных тут, сдается мне, больше нет, — теперь глаза прищурил я.

— Правильно сдается. Кто успел, тот и съел. Тебе телевизор надо для развлекухи, а мне для дела. Так что уж извиняй.

— Для развлекухи? — приподнял я бровь. — Мне его вообще-то выписали. Или что? Мне тут бумажкой размахивать надо?

Батов нахмурился. Он и сам прекрасно понимал, что если начнем разбираться, будет скандал. Придется просить, оправдываться, спорить, чтобы отстоять телек.

Но ни ему, ни мне этого явно не хотелось.

— Значит так, — выдохнул я. — Давай решим спор по-нашему, по-солдатски. Камень, ножницы, бумага.

Капитан задумался, но совсем не надолго. Потом пробурчал:

— Если только до трех раз. Идет?

— Заметано, — кивнул я.

Мы трижды выкинули руки. На последнем, решающем круге я выкинул тяжелый «камень» против его тонких «ножниц». Батов сокрушенно хлопнул себя руками по бедрам, выругался без злости:

— Вот черт хитрый! Повезло тебе.

— Ну а в следующий раз тебе повезет, — улыбнулся я.

— Ага-ага… — поморщился капитан Батов. — Забирай свой ящик чертов, пока я не передумал.

В ленинской комнате Шамабада в двадцать часов пятьдесят минут набилось человек пятнадцать. Большинство, конечно, — свободные от нарядов пограничники. Ну и наш, надеюсь, ненадолго похудевший командный состав в лице моем и прапорщика Свиридова. А еще — Наташа с Сережей. Куда ж без них?

Все плотно уселись на лавках. На тумбочке высился новенький отрядный «Рубин». Наташа сидела рядом со мной, бережно укачивала на руках маленького Сережу. Ребенок тихо сопел, уткнувшись носом в ее плечо.

Я подошел к телевизору, щелкнул тумблером.

Экран вспыхнул сочным цветным спектром, но сигнала почти не было. Наша застава находилась в глуши, а новая антенна ловила слабо. Экран пошел горизонтальными серыми полосами. Сквозь хрип и свист динамиков едва пробивались тяжелые, мощные аккорды Георгия Свиридова. Звучала легендарная заставка программы «Время».

Пограничники принялись сокрушенно сетовать на никудышный сигнал, а Котельников даже вскочил, порываясь снова бежать на крышу и крутить усы антенны, пока не заработает как надо. Я остановил его жестом руки. А потом просто взял и весомо припечатал ладонью по верхней лакированной панели «Рубина».

Внутри прибора что-то щелкнуло. Картинка мгновенно стабилизировалась, рябь исчезла, звук стал чистым. Бойцы дружно и достаточно громко обрадовались, но старшина быстро осадил непоседливых пограничников. Все притихли, подались вперед.

На экране появился торжественный цветной сюжет.

Мост Дружбы через Амударью в Термезе был сплошь украшен огромными кумачовыми транспарантами и красными флагами. Навстречу камере, поднимая клубы густой серой пыли, ровным строем ехали БТРы и БМП. На броне сидели запыленные, обгоревшие под афганским солнцем советские солдаты. Они улыбались, махали кепи и панамами встречающим людям.

На родном берегу их ждали пионеры с охапками цветов, плачущие от счастья матери, военный оркестр и толпы разномастной прессы. В том числе и международной.

Пограничники в ленинской комнате все как один притихли. Взгляды их уперлись в небольшой, пухлый экран телевизора, освещавший ленинскую комнату голубоватым светом.

Я почувствовал, как Наташа аккуратно положила голову мне на плечо.

Камера, тем временем, выхватила командующего 40-й армией, генерал-лейтенанта Бориса Громова, идущего рядом со своим сыном. Очень скоро его обступили журналисты, подставляя целую шеренгу микрофонов разных размеров и форм. Он заговорил, но в этой реальности его знаменитая речь звучала совсем иначе.

— За моей спиной ни одного советского солдата, офицера, прапорщика нет, — твердо произнес генерал с экрана. — Ограниченный контингент полностью выполнил свой интернациональный долг. Советская армия возвращается домой. Возвращается с победой.

В ленинской комнате Шамабада на секунду повисла звенящая тишина. А затем помещение взорвалось оглушительным, диким ликованием.

Бойцы повскакивали со своих мест, принялись подбрасывать в беленый потолок зеленые фуражки и кепи. Луговой обнимал Котельникова, Свиридов довольно крякал, потирая щетину на подбородке. Наташа прижалась к моему плечу, прижимая к себе заворочавшегося Сергея. Она подняла на меня свои большие глаза. На ресницах у нее блестели слезы.

— Значит… Закончилась? Закончилась война-то? — тихо прошептала она.

— Закончилась, Наташ, — ответил я, крепко обнимая ее за плечи. — Все закончилось.

Мир, который мы знали, перестал существовать не триумфальным маршем или резким, сокрушительным сломом мироздания. Он просто изменился. Медленно, последовательно, незаметно. Он тихо впитывал сотни и тысячи решений и действий, которых в прошлый раз никто не совершал, и под их неодолимой тяжестью события шли иначе. По-другому.

История — это вязкая, пластичная ткань, где даже самое малое усилие, приложенное к нужной точке, способно пустить трещину по незыблемым, казалось бы, геополитическим плитам.

Официально крах масштабной американо-пакистанской операции «Пересмешник» в сентябре 1982 года назвали «дипломатическим инцидентом». На самом деле это была катастрофа, полностью переписавшая сценарий конца двадцатого века.

Замысел Исламабада и ЦРУ был циничен и прост: инсценировать жестокое нападение «советских войск» в аутентичной форме и с советским оружием на пакистанские приграничные посты. Это должно было развязать Пакистану руки для прямого вступления в войну, легализовать ввод контингента НАТО в регион и намертво запереть 40-ю армию в вечном, истекающем кровью афганском капкане.

Провокация лопнула со звоном, который услышали на всех континентах.

Захваченные тайники с подмененным оружием и множество вещественных и документальных доказательств, а главное — детальные, неопровержимые показания кадрового сотрудника ЦРУ Уильяма Стоуна, заговорившего в Лефортово, не оставили Вашингтону путей для отступления.

На Генеральной Ассамблее ООН разразился скандал, который историки позже назовут «Уотергейтом международной политики». Общественное мнение на Западе, и без того уставшее от военных авантюр, взорвалось.

Конгресс США под угрозой тотального политического дефолта администрации был вынужден заморозить, а затем и полностью свернуть программу «Циклон» — многомиллионную систему скрытного финансирования и снабжения