Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков - Владлен Семенович Измозик

Ознакомительная версия. Доступно 22 из 110 стр. ранее изданных указах по тому же вопросу в 1757 и 1763 годов. Общий смысл всех этих документов состоит в том, что (и с этим нельзя не согласиться) некомпетентные в политических вопросах простые люди «толкуют и пропускают несбыточные слухи как о нынешних военных, так и о политических делах». «И хотя таковые зловредные истолкования, — говорится далее в указе, — праведно заслуживают достойную себе казнь, яко спокойствию ее императорского величества и всеобщему вредные, но ее императорское величество… всех таковых, зараженных неспокойными мыслями, матерински увещевает удалиться от всяких вредных рассуждений… прилежа единственно званию своему и препровождая время не в праздности или невежестве и буянстве, но в полезных и свойственных каждому упражнениях на пользу себя и ближнего».

Излюбленнейшим героем разных сплетен накануне Отечественной войны был, конечно, Наполеон. Все распространители слухов о нем подпадали под действие вышеописанного указа, вне зависимости от их политической благонадежности. В этой связи характерно, например, дело 1807 года «О двух крепостных живописцах», которые обсуждали между собой военнополитическую ситуацию в Европе. К Бонапарту оба относились плохо, в его возможном вторжении в Россию видели бедствие и всячески осуждали действия французского завоевателя. Однако оба оказались в Комитете, где были допрашиваемы о том, откуда стали им известны обсуждаемые факты. В заключение, бедолаги дали подписку с обещанием впредь «быть воздержаннее» и были выпущены под надзор полиции. Целое дело явилось следствием разговора двух вполне благонадежных подданных. А что ожидало людей, отзывавшихся о Наполеоне с некоторой симпатией! Так, кучер надворного советника Тузова Алексей Корнилов пострадал за невинное вроде бы замечание, что коли придет Бонапарт, так он «своему хозяину без денег служить не будет, а коли даст денег, — так и будет»… Довольно серьезное наказание постигло торговца из Апраксина двора Михаила Шебалкина, харчевника Логина Иванова и погребщика Владимира Воротилова, обсуждавших явную нелепицу, будто «Наполеон есть побочный сын императрицы Екатерины II и идет присвоить себе корону всероссийскую по наследству после брата законно ему принадлежащую». Заметим, что появлению различных сплетен, героем которых был Наполеон, правительство невольно способствовало само. После описанных выше пропагандистских церковных чтений не приходится удивляться распространению самых фантастических слухов о французском императоре.

Однако не обходилось и без слухов сугубо «внутриполитического» свойства: традиционно наказуемых в России, так называемых, «предерзостных слов». Правда, нельзя не отметить той мягкости, с которой подходили к расследованию и наказанию таких преступлении в начале царствования Александра I. В XVIII столетии это была едва ли не самая многочисленная категория политических преступлений, пресекавшихся различными органами русского тайного розыска: тогда за самое ничтожное замечание по поводу особы императора можно было оказаться на каторге или даже на эшафоте. Нельзя сказать, что в начале царствования Александра I полиция совершенно прекратила преследование излишне «ддинноязыких», но наказания за совершенные ими преступления отличались в этот период исключительной мягкостью. Еще один из дореволюционных биографов Александра I — М. И. Богданович — свидетельствовал: «В особенности же было беспредельно милосердие государя в делах об оскорблении его самого дерзкими словами». Но это было именно милосердие. Произнесшим «предерзостные слова» выносились жесточайшие приговоры на основании архаичных законов, царь же использовал свое право миловать таковых преступников. Так, в 1819 году царское помилование спасло, например, осужденного на основании Артикула воинского за произнесение в пьяном виде «неизвестно почему» хулы в адрес императора крестьянина Тверской губернии Ермолаева от следующего приговора: «Наказать его кнутом, дав 40 ударов, вырвать ноздри, поставить повеленные знаки и сослать в каторжную работу».

Впрочем, в александровское царствование не только император, но и органы высшей полиции проявляли большую лояльность к такого рода преступникам. Так, в 1807 году прапорщица Баскакова «подала московскому викарному архиерею письмо, в коем, рассуждая о качествах, нужных государю, и правилах, коими он, по ее мнению, следовать обязан, осмелилась предложить способы к ограничению власти монаршей в России распространением прав Синода и духовенства». Налицо — состав преступления: посягательство на полноту самодержавия, которое со времен Соборного Уложения царя Алексея Михайловича каравшееся в системе русского права жесточайшим образом. Однако после проведенного по делу этой несосгоявшейся реформаторши следствия ее всего-навсего признали умалишенной, поскольку кроме откровенных нелепиц, содержавшихся в упомянутой записке, Баскакова еще и «беспокойным нравом своим расстроила мужа своего, который от огорчения начал пить», а также жестоко обращалась с крестьянами. А посему пытавшаяся стяжать лавры государственной деятельницы прапорщица была послана в суздальский Покровский монастырь «впредь до исправления». О возможном же приходе ее в здравый ум власти в Петербурге должно было уведомить местное церковное начальство.

Если раньше узникам застенков Тайной канцелярии и экспедиции часто приходилось доказывать свою невменяемость под пыткой, то теперь о раскаленные щипцах и дыбе не могло быть и речи. Болес того, для освидетельствования сумасшедших подследственных прибегали к услугам врачей. При помощи такой медицинской экспертизы удалось, например, избежать ответственности отставному генерал-майору Миницкому. В поле зрения высшей полиции он попал как автор ложных доносов на двух своих знакомых, которых он обвинил в произнесении разных нелепостей о Новосильцеве, Кочубее и даже о самом Александре I и цесаревиче Константине Павловиче. На следствии Миницкий объяснил, что после тяжелого ранения под Аустерлицем он одержим тяжелыми припадками помешательства, которые усугубляются тяжелым материальным положением его семьи. Видимо, поэтому его периодические помутнения рассудка приобрели ярко выраженный меркантильный характер. «Особливо воображалось ему, — записано в одном из следственных документов по делу Миницкого, — что он, будучи повсюду преследуем несправедливыми оклеветаниями, лишился монаршей милости в награждении полным пенсионом», однако указывалось, что отставной генерал-майор «освободясь от болезни, пришел ныне в совершенный рассудок». Этот диагноз был подтвержден специально приглашенным доктором. В результате герой Аустерлица не только не понес наказания как сочинитель ложных доносов, но и получил от Александра I столь желанную полную пенсию.

У следователей александровского времени «проходили» даже довольно простые отговорки. Так, малороссийский мещанин Варламов обвинялся в том, что, присутствуя при публичном наказании плетьми, сказал: «Государь не справедливо делает: нас наказывает, а других не наказывает». Однако ему удалось, отделаться лишь предупреждением «впредь быть осмотрительнее», поскольку он убедил столичных следователей, что говорил не о самом императоре, а о судьях, от имени императора выносивших приговор. Во всех перечисленных делах последнее слово оставалось за Александром I: все они, в конце концов, были переданы на высочайшее рассмотрение. Но если вышеперечисленные болтуны получили царское прощение, то была категория «предерзостных слов», произнесение которых Александр I не прощал никому. Император терпеть не мог, когда кто-то напоминал ему о судьбе его покойного отца или положительно высказывался о Наполеоне. Конечно, таких вольнодумцев не подвергали четвертованию, как это могло бы быть в былые времена, но и не прощали. В 1808

Ознакомительная версия. Доступно 22 из 110 стр.