Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков - Владлен Семенович Измозик

Бросается в глаза проходящее через все «Введение к уложению государственных законов» желание Сперанского понравиться и угодить своими предложениями Александру I. Зная трогательную заботу царя о народном просвещении, Сперанский старательно обосновывает необходимость иметь отдельное министерство народного просвещения, которое, однако, никак не вписывалось в предложенную самим реформатором и описанную в самом начале документа систему разделения государственного управления на части. Уловив опасения императора по поводу деятельности в России вражеских шпионов, законотворец замышляет «полицию учредительную» с неопределенным, можно даже сказать — туманным, кругом обязанностей, среди которых четко читается только одна — борьба с иностранными агентами. При этом, именно идею создания министерства полиции Сперанский почему-то отстаивал с особенным жаром. Дело в том, что по поводу учреждения министерства полиции в петербургском обществе «наперед известно было, что государь назначал … Балашова». Этот человек сыграл едва ли не главную роль в последовавшей вскоре отставке и ссылке Сперанского. Видимо, Сперанский просто не мог себе представить, что он своими руками дает неограниченные возможности для интриг против себя.

Так или иначе, идеи «Введения к уложению …» вскоре начали воплощаться в жизнь. 5 июля 1810 года был издан манифест «О разделении государственных дел на особые управления, с означенном предметов, каждому управлению прилежащих». Декларировав необходимость «в разделении дел государственных внести более соразмерности», манифест параграфом шестым превращал МВД в чисто хозяйственное ведомство, а параграфом третьим объявлял, что «для общего соображения и главного управления всех предметов, принадлежащих к государственной полиции …, восстанавливается прежде существовавшее звание генерал-полицмейстера, под именем министра полиции». Идя на выделение полиции (хоть и не только высшей, а всей) в особое ведомство, Александр I все же хотел показать, что лишь восстанавливает, — и что особенно важно, старое установление, очевидно для того, чтобы, как и раньше «не возродить в обществе напрасного опасения, что предстоит какое зло». Высшая полиция вновь оказалась слита с другими административными делами. «Дела медицинские, карантинные» и пр. были объединены с цензурой и т. д. Но окончательно структура нового ведомства была определена лишь год спустя.

25 июня 1811 года были обнародованы «Общее учреждение министерств», завершившее начатую в 1802 году министерскую реформу, а также «Учреждение министерства полиции». Параграфом четырнадцатым первого законодательного акта к ведению министерства полиции относились «все учреждения к охранению внутренней безопасности относящиеся». А в «Учреждении» нового министерства высшая полиция выделялась особо. В «Общем учреждении…» для ряда «силовых», как сказали бы мы сегодня, министерств (иностранных дел, военного, морского и полиции) предусматривалась особая организация канцелярий. Поэтому в министерстве полиции и была создана, кроме общей, особенная канцелярия. К ее ведению относились все дела, связанные с иностранцами: их въезд в Россию, выезд из империи и все перемещения внутри страны, все дела по цензуре, и, наконец, «дела особенные…, кои министр полиции сочтет нужным предоставить собственному его сведению и разрешению». Но, как уже было показано, характерной чертой всех учреждавшихся в довоенный период царствования Александра I высших полицейских структур являлась крайняя неопределенность круга их деятельности. Комитет 13 января 1807 года, например, в результате этого захлебывался от потока разнообразных дел, которые направлялись туда всеми губернаторами: на местах не могли четко определить, что такое «важные преступление, совершенные людьми зловредными», и о каком из них надо непременно сообщать в Петербург, а о каком — нет.

Таким образом, если не все, то большинство высших полицейских функций были впервые после упразднения Тайной экспедиции открыто сосредоточены в подразделении особого ведомства, а не некоего межведомственного координационного совещания. Для исполнения возложенных на него задач министр полиции получал самые широкие полномочия. Так, он имел право, для получения необходимых сведений непосредственно сноситься с чиновниками других ведомств через головы их начальников, а иногда и в совершенной тайне. Министерство полиции стало своеобразным зародышем, развитие которого в будущем предугадать было невозможно: во что превратится это ведомство зависело лишь от способностей и наклонностей конкретного министра полиции. В руках у этого сановника сосредотачивались невиданные доселе возможности: колоссальные, предоставленные законом полномочия, канцелярский и следственный аппараты и многое другое. Но, как показала практика, ни один из двух руководителей александровского полицейского министерства не проявил себя на данном ответственном посту достойно. Больше того, их деятельность, в итоге, скомпрометировала саму идею Министерства полиции, которое не пережило даже учредившего его императора и было упразднено в 1819 году.

Первоначально во главе новоучрежденного ведомства был поставлен А. Д. Балашов. Этот человек попал на полицейское поприще, как это обычно тогда бывало с известными людьми, в значительной мере случайно. Е. Ф. Комаровский так описывал эту историю, происшедшую в 1804 году: «В одно воскресенье; во время спектакля в Эрмитаже, граф Кочубей, бывший тогда министром внутренних дел, Говорит мне: „Не знаете ли вы кого-нибудь из ваших сослуживцев, которого можно было бы назначить в московские обер-полицмейстеры?“ Я отвечал ему, что сию минуту никого не знаю, но, чтобы граф позволил мне подумать». Каково же было удивление Комаровского, когда на следующий день он встретил на одном званом вечере своего давнего знакомого и однополчанина — А. Д. Балашова во фраке, что являлось верным признаком отставки. Давно не видавшись с бывшим сослуживцем и ничего толком не зная о развитии его карьеры Комаровский стал расспрашивать его об обстоятельствах, которые заставили его покинуть службу. Балашов так объяснил причину своего теперешнего состояния: «Я был ревельским военным губернатором и имел там весьма важное поручение, которое исполнил, кажется, нельзя лучше; вместо награды я лишился места и состоял по армии; вдруг получаю приказ, что Преображенского полка полковник Запольский назначается шефом первого в армии полка, Екатеринославского гренадерского, а я вместе с ним получаю Троицкий полк, который расположен по Кавказской линии». Обиженный Балашов оставил службу, решив, что его «иметь в оной более не желают». Обход выгодным назначением слишком больно резанул по его честолюбию.

Хорошо знавший своего друга Е. Ф. Комаровский тут же смекнул, что честолюбивому Балашову необычайно хочется вернуться на службу. Однако возвращение в армию для него в настоящее время, учитывая обстоятельства выхода в отставку, немыслимо. И он начал убеждать его принять должность московского обер-полицмейстера, мотивируя это тем, что «есть должности, в которых можно быть полезным Отечеству и кроме военной службы». По некоторым раздумьям Балашов дал такой ответ: «Хотя и трудно быть разжалованным из попов