Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром
А. И. Ушаков сумел стать человеком незаменимым, неприступным «хранителем» высших государственных тайн, стоящим как бы над людскими страстями и борьбой партий. Одновременно, он был ловок и «пронырлив», обладал каким-то обаянием, мог найти общий язык с разными людьми. Вежливый и обходительный, он обращался за советом к людям в данный момент «сильным», хотя, вероятно, лучше их знал свое дело. Так, с Андреем Ивановичем Остерманом, который также был настоящим политическим долгожителем, он составлял доклады для императрицы Анны по наиболее важным делам — тезки прекрасно дополняли друг друга, хотя по сохранившимся делам Тайной канцелярии видно, что доклады и одного Ушакова императрицам были не хуже коллективных, отличались деловитостью, краткостью и тактом.
Тут нельзя не отметить, что между самодержцами (самодержицами) и руководителями политического розыска всегда возникала довольно тесная и очень своеобразная деловая и идейная связь. Из допросов и пыточных речей им одним становились известны страшные, неведомые и простым смертным, и высокопоставленным особам, тайны, грязные закулисные дела. Оба они глубоко проникали в интимную жизнь подданных. Благодаря доносам, пыточным речам они одни знали, о чем думают и говорят в своем узком кругу люди, как они обделывают свои делишки. Там, где иные наблюдатели видели кусочек подчас неприглядной картины в жизни отдельного человека или общества в целом, им одним открывалось грандиозное зрелище человечества, погрязшего в грехах. И все это — благодаря особому «секретному зрению» тайной полиции. Только между государем и главным инквизитором не было тайн, и «непристойные слова» не облекались, как в манифестах, в эвфемизмы. И эта определенная всей системой самодержавной власти связь накладывала особый отпечаток на отношения этих двух людей. Она делала обоих похожими на сообщников, соучастников не всегда чистого дела политики — ведь и сама политика не существует без тайн, полученных розыском с помощью пыток, изветов и донесений агентов. Все вышесказанное касается Петра I, Ф. Ю. Ромодановского и П. А. Толстого; Анны Ивановны и А. И. Ушакова; Елизаветы Петровны и Ушакова, а также А. И. Шувалова или, наконец, Екатерины II и А. А. Вяземского с С. И. Шешковским.
Иначе невозможно объяснить, как смог Ушаков, этот верный сыскной пес императрицы Анны Ивановны, сохранить при ее антиподе — императрице Елизавете Петровне, — такое влияние и пользоваться так же, как при Анне, правом личного доклада у государыни, совсем не расположенной заниматься какими-либо делами вообще. Исполнительный, спокойный, толковый, Ушаков не был таким страшным палачом-монстром, как князь Ромодановский, он оставался службистом, знающим свое место. Ушаков не рвался на политический Олимп, умел быть для всех правителей, начиная с Петра I и кончая Елизаветой Петровной, нужным в своем грязном, но столь важном для самодержавия деле. В этом-то и состояла причина его политической «непотопляемости» и долговечности.
Как и ее предшественники, придя к власти, императрица Анна Ивановна не была равнодушна к розыску. В. И. Веретенников, детально изучивший историю Второй тайной канцелярии 1731–1762 годов как государственного учреждения, пришел к выводу, подтверждаемому и моими наблюдениями, что ни с одним учреждением, как писал Веретенников, «кроме Кабинета, у Анны не было таких тесных отношений, в дела никакого другого учреждения не входила сама императрица так близко, так непосредственно». Появление генерала Ушакова в личных апартаментах императрицы с докладом о делах розыска вошло в обычай с самого начала работы Второй тайной канцелярии. Ушаков либо докладывал государыне устно по принесенным им выпискам о делах, находящихся в производстве или законченных «исследованием», либо оставлял у нее письменные доклады — экстракты дела с приложенными к нему проекту указа. На них императрица писала свою резолюцию: «Быть по сему докладу», — или, в зависимости от своих пристрастий, меняла предложенный ей проект приговора: «Вместо кнута бить плетьми, а в прочем быть по вашему мнению. Анна». Записи именных указов в Канцелярии свидетельствуют, что императрица и сама занималась розыском: давала распоряжения об арестах, обысках, лично допрашивала некоторых колодников, «соизволив… спрашивать перед собой». Резолюции типа «Что по следствию явится, доложить Ея и.в.» показывают, что она следила за ходом иного расследования и интересовалась его деталями. Особенно это заметно в делах «важных», к которым оказывались причастны известные люди.
Из дела Смоленского губернатора князя А. А. Черкасского 1734 года видно, что императрица допросила преступника и приняла его слезное раскаяние и потом смягчила ему наказание. В 1735 году Анна Ивановна слушала доклады Ушакова по делу княжны Прасковьи Юсуповой, которую императрица мстительно и жестоко преследовала. 29 ноября 1736 года Анна Ивановна открыла и первое заседание Высшего суда, выполнявшего роль следственной комиссии по делу князя Д. М. Голицына, а потом бывала и на других его заседаниях. 14 декабря того же года императрица (через Артемия Волынского) указывала, как вести допрос этого бывшего руководителя верховников. Когда весной 1740 года пришел черед заниматься делом уже самого А. П. Волынского и его конфидентов, Анна также не осталась в стороне. Она лично допрашивала замешанного в деле князя А. М. Черкасского, постоянно получала от Ушакова, Остермана и сенатора Ивана Неплюева отчеты о ходе следствия, читала журналы и экстракты допросов в Тайной канцелярии. 21 мая, выслушав очередной доклад, Анна Ивановна «изволила рассуждать: Волынский в злодейственных своих сочинениях, рассуждениях и злоумышленных делах явно виновен явился и, сверх того, с явною злобою высочайшую Ея в. особу и правительство злыми и вредительными словами дерзнул оскорблять, и многим о том злодейски разглашал …, то разыскивать его, допросить, и Смирнова против показания Гладкова, и взять Эйхлера в крепость». Это был указ о пытке вчерашнего любимца, доклады которого так ей нравились еще совсем недавно. Наконец,