Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром
Как, вероятно, помнит читатель, Яганов был «ушами и глазами» Василия III при дворе его брата Юрия. «А ведома, государь, моа служба, — писал он юному Ивану IV, — князю Михаилу Лвовичу (Глинскому. — М. К.)[8] да Ивану Юрьевичу Поджогину». Следовательно, И. Ю. Шигона Поджогин, ездивший в 1517 году с секретной миссией к Василию Шемячичу, а в 1525 году выполнявший «грязную работу» в деле насильственного пострижения Соломонии Сабуровой, «курировал» и тайное наблюдение за дмитровским двором. Из челобитной Яганова явствует, что и после смерти Василия III Шигона по существу возглавлял политический сыск, руководя действиями секретных агентов: «И ныне, — говорится в челобитной, — …приказал ко мне княж Юрьев Иванович сын боарской Яков Мещеринов, которой наперед того некоторым делы отцу твоему (т. е. Василию III. — М. К.) служил, чтоб яз ехал к нему в деревню некоторого для твоего государева дела, и яз, государь, то сказал Ивану Юрьевичу Шигоне; и Шигона молвил: „Поедь к Якову, нечто будет у него которое дело государево поновилось, и ты сь Яковом ранее езди к Москве, и яз Якова и его службу скажу государю“. И приехал есми (продолжает Яганов. — М. К.) к Якову, и Яков мне которое дело сказал, и яз, государь, часа того послал ко князю к Михаилу (Глинскому. — М. К.) и к Шигоне своего человека з грамотою, а велел тобе, государю, сказати…»
Руководящая роль Шигоны в подобного рода делах видна и из другого документа, лишь недавно опубликованного и хранящегося в том же архивном деле: вместе с челобитной Яганова находится отрывок записи, написанный (судя по почерку) его же рукой. «Был у меня на подворье номедни Ивашко Черной, — так начинается эта запись, — и приказал ко мне с моим человеком, сказывает: есть ему до меня великое дело великого князя; да он же ко мне приказал: „Толко даст мне правду (то есть, в данном случае, гарантию. — М. К.) Шигона, что меня государыни великая княгини пожалует, и яз государыни скажу великое дело“».
Вслед за Юрием Дмитровским дошла очередь и до самого младшего из братьев Василия III, князя Андрея Старицкого: правительство, которое с 1534 года возглавляла мать Ивана IV, Елена Васильевна Глинская, не могло чувствовать себя спокойно, пока на свободе оставался хотя бы один из дядей юного государя. Андрей вел себя лояльно по отношению к великому князю и его окружению, тем не менее, опекуны Ивана IV, выбрав подходящий момент (когда кончилась война с Литвой, шедшая несколько лет), спровоцировали весной 1537 года конфликт со старицким князем: его несколько раз звали в столицу, к государеву двору, а он, чувствуя что-то неладное, не ехал, оставался у себя в Старице, ссылаясь на болезнь. Москва упорно настаивала; наконец, не выдержав напряжения, князь Андрей бежал из своего удела. Не имея поначалу заранее выработанного маршрута, он в конце концов двинулся к Великому Новгороду, рассылая грамоты с призывом к тамошним помещикам переходить к нему на службу. Тревога поднялась нешуточная, но все обошлось: правительственный отряд во главе с фаворитом Елены Глинской, князем Иваном Овчиной Оболенским, принудил Андрея Старицкого к капитуляции. Его препроводили в Москву, где он немедленно был брошен в заточение. Сразу же после подавления мятежа (к которому подтолкнуло старицкого князя само правительство) начался розыск и расправа с теми, кто примкнул к Андрею: 30 новгородских детей боярских были повешены. Подробности следствия по старицкому делу нам, к сожалению, неизвестны.
Династический кризис потерял свою остроту к началу 40-х годов XVI века, когда Иван IV стал «приходить в возраст», а все возможные претенденты на престол были физически устранены. Зато побеги за границу в 30–40-х годах, как и прежде, оставались злободневной проблемой, и по каждому случаю проводилось следствие — искали сообщников беглецов. В начале августа 1634 года со службы из Серпухова бежали в Литву знатные воеводы: князь Семен Федорович Бельский и окольничий Иван Васильевич Ляцкий; их сопровождала внушительная «свита» в несколько сот дворян и детей боярских. Побег был реакцией на политическую нестабильность в стране, непримиримое соперничество в «верхах» за власть и влияние, но своим поступком беглецы подставили под удар многих лиц, оставшихся в России. В первую очередь, конечно, пострадали родственники «изменников»: схвачены были жена и дочь И. В. Ляцкого (их дальнейшая судьба неизвестна); старший брат князя С. Ф Бельского Дмитрий попал под домашний арест (ненадолго), а другой брат — Иван Бельский, названный «советником», т. е. сообщником беглецов, был брошен в темницу. Но следствие охватило гораздо более широкий круг лиц: определенные силы в придворной среде были заинтересованы в том, чтобы скомпрометировать и устранить с политической арены как можно больше своих соперников, в первую очередь тех, кто в недавнем прошлом перешел на русскую службу из Великого княжества Литовского: князей Бельских, Глинских, Воротынских, Трубецких и других.
Как уже повелось, не обошлось и без доносов: словно смазка, они обеспечивали ход почти каждого политического «дела». Дядя самой великой княгини Елены, Михаил Глинский, был «пойман… по слову наносному от лихих людей», — так сочувственно заметил о нем летописец. Михаил закончил свои дни в темнице. Можно установить, кто были эти «лихие люди» — доносчики: в царском архиве, согласно сохранившейся Описи, в 134-м ящике находились «речи на князь Михаила Глинского и князя Володимера Воротынскова княже Михайлова человека Некрасовы, да Ивашка Домнин, да Ивашка Рязанцова». Таким образом, среди доносчиков был и слуга М. Л. Глинского Некрас, предавший своего господина. В 1530–1540-е годы за границу бежали многие знатные лица: князь И. Д. Шуйский, князь М. И. Ноггев, В. А. Шамахей-Великий и другие. В ноябре 1547 года под впечатлением от московского восстания в июне того же года, когда был убит взбунтовавшимися горожанами дядя царя по матери — князь Ю. В. Глинский, неудачную попытку бегства в Литву предприняли брат убитого, князь М. В. Глинский, и князь И. И. Турунтай Пронский. Но во всех этих случаях не сохранилось документов, проливающих свет на организацию розыска, следственные действия и т. п. Поэтому все перечисленное (включая, кстати, и само восстание, в столице в июне 1547 года) не прибавляет никаких подробностей к тому, что мы знаем о политическом розыске первой половины XVI века.
В своем изложении мы добрались до 1550-х годов — рубежа, за которым уже виднеется зловещая опричнина, период, когда впервые в истории страны политические репрессии приобрели массовый характер: счет жертв пошел на тысячи. В сравнении с кровавой вакханалией 1560-х — начала 1570-х годов описанное нами на предыдущих страницах время (конец XV и первая половина XVI столетия) может показаться идиллией: за весь этот