Бывшие. Сын для чемпиона - Анастасия Градцева

Но Вадим выходит из кухни, спокойный и уверенный. Сообщает, что завтрак на столе и заодно обещает рассказать Дане про свою личную встречу с Куртуа на прошлом Евро.

— Ты его видел? — Глаза у сына загораются, как две лампочки.

— Видел. И даже майками поменялся.

— Вау! — благоговейно выдыхает Даня. — Расскажешь?

— Если быстро соберешься.

Даня без всяких капризов убегает завтракать, потом, судя по шуму воды, чистит зубы. Сборы в школу близятся к завершению — суета постепенно перетекает в коридор.

Шелестит куртка, стучат об пол ботинки, смешно сопит Даня, видимо, завязывая шнурки.

— Поля, где у тебя ключи? — кричит Вадим.

— На полочке, — отзываюсь я.

— На какой?

— У зеркала.

— Ага, вижу.

— Даня, сменка! — громко напоминаю я.

— Взял! — звонко отвечает сын.

— Альбом тоже положил?

— Ой!

— Я сейчас принесу, — говорит Вадим. — Где он?

— На столе, — сообщает Даня.

Какое-то время в коридоре еще бурлит жизнь: альбом укладывается в портфель, позвякивают ключи, — а потом Вадим громко сообщает:

— Мы ушли.

— Хорошо. К главному входу его подведи, дальше он сам.

— Понял.

— Мам, пока!

— Пока! — весело кричу я.

Но когда за ними захлопывается дверь и квартира погружается в тишину, меня вдруг накрывает. Я утыкаюсь лицом в ладони и давлюсь рыданиями.

Это сейчас было так сильно похоже на идеальное семейное утро, что меня корчит от боли. Картинка как из рекламы: мама и папа, сын, суета, завтрак, сборы в школу, непременно что-то забыли, а где ключи, пока-пока…

Не хватало только какого-нибудь дурацкого поцелуя на прощание.

И ладно бы это было фальшивым, но нет! Ведь никто не притворялся! Ни Даня, ни я, ни Вадим.

Чертов Вадим…

Я была уверена, что он откажется от своей идиотской идеи стать отцом сразу же, как только появятся первые трудности. Это ведь тот самый человек, который спал со мной, пока у него была девушка в другом городе. Тот самый, который уехал, не оставив мне даже номер телефона.

Самовлюбленный тупой футболист.

Когда мне было особенно тяжело, я утешала себя мыслью, что такие, как он, все равно не бывают хорошими отцами.

А теперь я в этом не уверена.

Вдруг, если бы я наплевала на слова его матери и сама нашла бы Вадима, у нас бы все сложилось?

Вдруг он поддержал бы меня?

Вдруг он полюбил бы Даню с первого вздоха и стал для него прекрасным отцом?

Вдруг все было бы иначе, и такое утро, как сегодня, не было бы чем-то исключительным, а стало бы моей нормой.

Вдруг?..

Но я уже никогда этого не узнаю.

А значит, не надо утопать в розовых иллюзиях.

Надо смотреть на мир реально.

Я вытираю слезы, с силой сжимаю кулаки и жестко напоминаю себе: как бы ни старался Вадим проявлять себя с хорошей стороны, это все равно ничего не изменит. Не изменит того, что он сделал мне ребенка, потом уехал, не оставив даже номера телефона, а теперь верит словам своей матери и обвиняет во всем меня.

Меня!

Это так нелепо и глупо.

Конечно же, я специально стала одинокой мамой. Я ведь мечтала о том, чтобы никуда не поступить, работать кассиром и уборщицей, растить ребенка, считая копейки, и выживать. Каждый день выживать.

Внутри поднимается злость, и это хорошо.

Злиться — полезно. Гораздо полезнее, чем жалеть себя и плакать о несбывшемся.

Жалость размягчает, а от злости сразу силы появляются.

Вот как сейчас.

Осторожно опускаю ноги вниз и, наплевав на запрет Вадима, встаю с кровати. Пытаюсь опереться на поврежденную ногу, но это невозможно. Очень больно.

Я держу ее на весу и кое-как, где-то прыгая на одной ноге, где-то хватаясь за стены и мебель, добираюсь до ванной.

Там умываю заплаканное лицо, чищу зубы и привожу в порядок волосы.

Потом таким же путем двигаюсь обратно в комнату и… сталкиваюсь в коридоре с Вадимом, который как раз заходит в квартиру.

Он едва успевает подхватить меня, чтобы я не упала.

На его лице написано холодное бешенство.

— Почему ты не в кровати? — цедит он. — Я же сказал, что тебе нельзя вставать.

— Надо было, вот и встала, — упрямо вскидываю я голову. — Тебя не спросила.

Темные глаза яростно вспыхивают.

— Ты дура или как?! — рявкает Вадим. — Хочешь упасть и совсем связку дорвать? Чтобы операцию делали?

— Это не твое дело, — огрызаюсь я, стараясь не морщиться.

Нога так пульсирует от боли, что даже отдает в колено.

Черт, надеюсь, я и правда не сделала себе хуже.

— Твое здоровье — теперь мое дело, — безапелляционно заявляет Вадим.

— С чего бы?

— С того, что я за тебя теперь отвечаю.

— Ого! Отвечаешь! Ничего себе. Какое красивое слово, — горько смеюсь я. — Если бы не знала, что тебе на меня плевать, даже могла бы в это поверить.

— Если бы мне было плевать, я бы вчера ушел домой и бросил тебя одну, а не бегал за лекарствами в аптеку и спал на твоем отвратительном кресле, — резко говорит Вадим.

— Ну и ушел бы, — усмехаюсь я. — Или ждешь за это какой-то особой благодарности? Так ее не будет. И не надейся.

— Я не идиот, чтобы ждать от тебя благодарности.

— А для чего тогда ты это все делал? Неужели для личного удовольствия? Нравится, что я теперь беспомощный инвалид?

— Прекрати, — зло выдыхает он. Кажется, я смогла его задеть. — Я пытаюсь вести себя как адекватный человек, пытаюсь забыть все, что было в прошлом, и построить нормальные отношения. Ради Данила.

— Забыть, значит… — Я делаю глубокий выдох, а потом поднимаю на Вадима взгляд и тихо, но очень четко выговариваю: — Я тебя ненавижу. Ты и твоя мама поломали мне жизнь. Это не изменить и не забыть. Поэтому не надо этой показной заботы. Хочешь стать Дане отцом — действуй. Я не против. А ко мне — не лезь. Я сама с собой разберусь.

Лицо Вадима бледнеет, взгляд темных глаз становится каким-то жутким.

Он взбешен, но продолжает меня держать.

Его холодные после улицы ладони, лежащие на моей талии, почему-то ощущаются обжигающе горячими, и я не могу