Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

Несколько секунд висело молчание, потом Иван Христианович произнёс:

— Фернандес в госпиталь не поступал. А на фронте, — он помрачнел, — ты сам должен понимать. Несколько наших дивизий разгромлены. Много погибших и пленных. И раненых. Госпиталь загружен полностью.

Он в задумчивости пожевал губами. Алёша молчал, переживая отсутствие известий о Роберто. Жив ли? Может, он из-за ранения остался в Аргентине и просто не может добраться до Асунсьона? Доктор Антонио, не понимая русской речи, просто стоял молча.

— При отступлении от Каньяды погиб наш соотечественник, — произнёс Иван Христианович. — Николай Иосифович Гольдшмидт[81].

— Вы его знали? — спросил Алёша.

— Немного. Капитан. Он был начальником штаба пехотной дивизии. А в мировую — только прапорщик. Многие русские сделали в Парагвае неплохую карьеру.

Алёша не знал, что ответить. Он привык к смертям людей, с которыми много дней находился рядом и делил все опасности военной жизни. Его тоже могли убить. Вот упала бы та мина чуть ближе — и вместо осколочного ранения лёгкого ему вполне могло оторвать голову. Раньше он известия о смерти русских участников войны воспринимал как сообщения о смерти родственников, но это всё было до первого сражения, в котором ему довелось участвовать. С тех пор боль утраты… притупилась, что ли? Он стал спокойнее относиться к смерти, хотя, конечно, не боятся её только глупцы или те, кому уже нечего в жизни терять. А Гольдшмидта он даже не знал.

— Он говорил, что помнит меня ещё по мировой войне, — грустно сказал Иван Христианович, — что я доставал из него австрийскую пулю. Из левого плеча. А я абсолютно ничего не помню. Сколько тогда было этих операций — всё смешалось в голове: лица, раны, куски стали, латуни, свинца разного вида. Колотые раны, резаные, рубленые. Изъеденные хлором лёгкие. Человек очень изобретателен в искусстве уничтожения другого человека. Там ему удалось выжить, но смерть догнала его через много лет и много тысяч вёрст.

Алёша видел, что Иван Христианович разволновался и ему самому нужна помощь — пусть не медицинская, а обычная, человеческая. Очевидно, о чувствительности пожилого хирурга было известно и доктору Антонио. Уловив состояние коллеги, он негромко кашлянул и сказал:

— Доктор Дзирне, пойдёмте, вас ждут другие пациенты.

— Да, конечно, — ответил Иван Христианович, — я готов.

Он взглянул на Алёшу:

— Вы показали себя молодцом, юноша. Продолжайте выздоравливать теми же темпами.

— Я постараюсь, — ответил ему Алёша на прощание.

Поздно вечером снова появился шаман, и Алёша удивился, почему его целый день не было видно. Впрочем, он объяснил это большой занятостью, из чего Алёша сделал вывод, что персонального медбрата ему всё же не выделили.

Перед закатом у него снова поднялась температура и усилилась ломота в костях и суставах, и он даже сел в кровати: бока болели настолько сильно, что выбрать позу, в которой можно находиться хотя бы некоторое время, оказалось совершенно немыслимо. Голова стала тяжёлой, а при моргании перед глазами появлялись чёрные кольца, расходящиеся за пределы поля зрения, словно круги от брошенного камня на воде.

Шаман, ворча, заставил его улечься в кровать и лежать без движения, терпя боль от ломоты в костях. И снова: какие-то шёпотом произнесённые невнятные слова на языке гуарани, похожие на молитвы, но молитвами не являющиеся. Затем — звуки переливаемой из плошки в плошку воды и запах жжёной травы. Потом — сонливость, противостоять которой он не мог, и почти сразу — рассвет, ощущение бодрости, какое бывает после основательного и долгого отдыха. И зверский аппетит!

Когда шаман пришёл в третий раз, Алёша чувствовал себя намного лучше, чем раньше. Он даже встретил гостя стоя. Индеец, довольно бормоча что-то себе под нос, мазнул его по лицу большим гусиным крылом, которое с виртуозностью факира извлёк из широкого рукава рубахи. Перья на крыле были пропитаны каким-то ароматическим составом, и на Алёшу пахнуло весенним Чако, распускающимися цветами, красноватой пылью дорог. Запах был таким сильным, что он даже задохнулся от неожиданности и сам, без напоминания, опустился на кровать. Шаман, надавив на плечи, заставил его улечься.

— Сегодня последний раз, — сказал шаман. — Завтра я тебе не буду нужен.

— А… — начал было Алёша.

— Молчи, — оборвал его шаман. — Если бы ты вспомнил, я тебе и не понадобился бы.

— Ты знаешь что-нибудь о Роберто? — вскрикнул Алёша, досадуя на себя, что столь естественный вопрос к этому необычному человеку не пришёл ему на ум раньше.

— Он вспомнил, — коротко ответил шаман. — И отдал часть себя за всех вас.

— А как…

— Молчи, — снова оборвал его шаман и начал негромко бормотать нечто неразличимое.

Со следующего дня началось Алёшино выздоровление. Доктор Антонио только делал круглые глаза и чесал основательно отросшую щетину на шее. Он ещё не раз в Алёшином присутствии обменивался с Иваном Христиановичем замечаниями по поводу невероятного и, самое главное, быстрого исцеления почти безнадёжного пациента. Правда, когда тот, услышав про собственное выздоровление, высказал желание покинуть госпиталь, оба доктора замахали на него руками, заявив, что миновало лишь преагональное состояние и до полного выздоровления не меньше трёх, а то и четырёх месяцев.

— А там авось и война закончится, — сказал Иван Христианович, ради убедительности вспомнив уже основательно подзабытое им сугубо русское авось.

Спустя полторы недели, когда Алёша начал самостоятельно выходить в госпитальный сад, он попробовал найти шамана, благодаря которому, как он был убеждён, ему и удалось остаться в живых. Нет, он высоко ценил усилия как доктора Антонио, так и Ивана Христиановича, но что-то подсказывало, что без шамана все усилия этих, без сомнения, знающих и добросовестных врачей не увенчались бы успехом.

К его удивлению, все, к кому он обращался, ничем не могли ему помочь, а доктор Антонио посмотрел как-то странно и сказал:

— Я и не думал давать тебе персонального медбрата. Их даже полковникам не дают. И никакого шамана я не знаю. Не до того мне. После Каньяда-Стронгест слишком много забот. Это у тебя, наверное, на почве жара были болезненные галлюцинации. Иди лучше, выполняй все мои предписания, чтобы никакие шаманы не мерещились.

Правда, один из опрошенных Алёшей санитаров вспомнил, что да, действительно, был один незнакомый индеец гуарани, говоривший немного не так, как говорят в Парагвае, — с акцентом. Да, ходил и помогал, как и другие медицинские братья, но, как его зовут, он не знает. И вообще, не до того сейчас, надо кровь на анализ в лабораторию отнести.

Так и не разобравшись, что же это было, Алёша решил связаться с родителями. Теперь