Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

То разве молчать стал? [82]

Он закрыл книгу и снова открыл на случайной странице.

Он взглянул на год издания: 1925. Пожалуй, с революционным пафосом издания большевики переборщили, Есенин ведь — прежде всего "Дай, Джим, на счастье лапу мне…", "Отговорила роща золотая…", "Пускай ты выпита другим…". Но было в только что прочитанных им фрагментах нечто, задевавшее глубинные струны Алёшиной души. Что-то кипучее, неуёмное, мощное. Есенин открывался с совершенно незнакомой ему стороны. И это было… необычно и волнующе.

Через пять дней с благословения доктора Антонио он, переодевшись в цивильную одежду, отправился в родительский дом.

— Никаких дальних походов и других физических нагрузок, — напутствовал его врач, — сидите в доме, кушайте мясо и фрукты. Рыбу можно. Разрешаю прогуляться по улице, но немного. Каждую среду жду вас в госпиталь на обследование.

Иван Христианович был занят на операции и проводить Алёшу не мог. Когда тот вышел из госпитальных ворот, то увидел, что у обочины его ожидает такси, рядом с которым стоит, улыбаясь, отец. Усатый худощавый водитель сочувственно взглянул на Алёшу, с трудом ковыляющего по асунсьонскому булыжнику, дождался, пока они с отцом усядутся на заднее сиденье, и завёл двигатель.

Ехали недолго. Родительский дом представлял собой чистенький одноэтажный особняк недалеко от центра столицы. Отпустив такси, Николай Сергеевич помог сыну пройти во двор, придерживая его за локоть. Алёша, не нуждаясь в поддержке, всё же не возражал.

Дом, хоть и одноэтажный, выглядел большим и по местным меркам наверняка считался богатым. Сложенный из камня, с черепичной крышей, после убогих жилищ "Надежды" и аскетичных казарм Консепсьона он показался Алёше чуть ли не дворцом.

— Откуда такое богатство? — спросил он. — Вы его арендуете?

— Нет, — ответил Николай Степанович. — Нам просто повезло. Министерство нуждалось в специалисте моего профиля, поэтому купило недорого дом и передало мне. А я буду постепенно погашать долг. Мы всё просчитали, платить осталось немногим больше четырёх лет. Кстати, на положительное принятие решения моим начальством повлияло и то, что ты пошёл воевать. Парагвайцы с большим уважением относятся к тем иностранцам, из чьих семей кто-то воюет.

— Я рад за вас, — сказал Алёша. — Но покажи мне брата с сестрой. И где мама?

— Сейчас, — засуетился отец. — Ты проходи. Мама с детьми.

Они вошли в дом. Жилище действительно оказалось большим. Из прихожей Алёша разглядел четыре комнаты, но, скорее всего, помещений насчитывалось шесть-семь. Дом был обставлен мебелью — не новой, местами потёртой. На комоде он заметил небольшой скол на углу крышки, обивка дивана явно нуждалась в замене. Очевидно, старые хозяева продали дом вместе с мебелью. Из одной из комнат доносились мелодичные, немного заунывные звуки знакомого женского голоса. Алёша прислушался.

— Спать укладывает, — шёпотом сказал отец. — Подождём, пока уснут.

Он провёл сына на кухню, совмещённую в доме со столовой. Отец достал из буфета графин с прозрачной жидкостью, две рюмки.

— Водка? — спросил Алёша.

— Настоящей водки здесь не найти. Есть виски, но очень дорогое. Это канья. Впрочем, разница невелика. Разве что гонят её не из пшеницы, а из тростникового сиропа.

Он вновь подошёл к буфету и достал открытую стеклянную банку с цветной этикеткой, испанская надпись на которой извещала, что такой же продукт употребляли русские императоры. В банке, наполовину наполненной рассолом, плавало несколько огурцов.

— Наши эмигранты наладили производство, — усмехнулся Николай Сергеевич. — Говорят, многим местным нравится.

Отец разлил канью по стопкам, взяв одну, кивнул на другую сыну.

— За твоё чудесное спасение, сынок.

Алёша поднял стопку, взяв в другую руку огурец. Они выпили и закусили. Огурцы оказались великолепными: среднего размера, в меру просоленные, они действительно были достойны быть поданными к императорскому столу. Алёша пил алкоголь второй раз в жизни, и с непривычки в голове у него сразу зашумело.

Отец закурил. По запаху Алёша понял, что сигареты не из самых лучших. Заметив, что сын непроизвольно поморщился, Николай Сергеевич сказал:

— Выйдем во двор.

Они вышли на улицу. Отец вынес два стула, и они уселись в тени невысокой пальмы с широкими листьями, создающими подобие зонтика, хорошо защищающего от солнца. Они сидели молча, и каждый почему-то не знал, с чего начать разговор.

— Я Есенина прочитал, — наконец произнёс Алёша, — очень необычные вещи он написал. Я привык к другим.

— Он гений, — сказал отец. — У него и проза есть.

— Я принёс книгу.

— Оставь её себе. Это подарок.

— Судя по году издания, её вывезли из России не так давно.

— Да, за то время, пока ты воевал, в Асунсьон приехал профессор Илья Иннокентьевич Герусов. Он-то и привёз кое-какие книги. Ему удалось вырваться от большевиков в конце двадцатых. Пытался устроиться в Европе, но сам понимаешь.

— Понимаю.

— Сейчас здесь. Хочет преподавать философию в Асунсьонском университете, но он плохо знает испанский. Умнейший человек, кстати. Тебе будет интересно поговорить с ним.

— А я буду с ним говорить?

— Я хочу через несколько дней пригласить его и ещё некоторых людей — очень интересных — на ужин в честь твоего прибытия.

— А я буду в роли свадебного генерала? Как у Чехова?

Николай Сергеевич покраснел:

— Алёша, зачем ты так?

— Как?

Отец отвернулся, а Алёше вдруг стало стыдно. В самом деле, почему он ведёт себя так, будто отец в чём-то виноват перед ним?

— Извини, папа. Просто там, — он неопределённо кивнул куда-то вдаль, — всё по-другому. Я отвык от гражданской жизни.

— Понимаю тебя, сынок, — медленно, с расстановкой произнёс Николай Сергеевич. — Ведь когда я воевал, мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но теперь я чувствую ответственность не только за себя.

— Алёшенька!

Оба, прервав беседу, обернулись на негромкий голос Ирины Васильевны. Она стояла на пороге и смотрела на сына, сфокусировав взгляд на вороте рубахи, из-под которого виднелась наложенная перед уходом из госпиталя повязка.

Она медленно подошла к сыну. Алёша поднялся и обнял её. Ирина Васильевна легко прикоснулась к