Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

уже можно. Пусть он чувствует себя не совсем хорошо, но и не при смерти же! Сколько там его брату с сестрой? Кажется, уже девять месяцев? Ой-ёй-ёй, а ведь ему даже не известно, как их зовут! Тогда, под Консепсьоном, когда он узнал об их появлении, брат с сестрой ещё не были крещёными, а позже он больше думал о войне, чем о том, что оставил дома. Да и возможностей связаться с родителями было немного.

В столовой он встретил одного из бойцов своего взвода — последнего, кто остался ещё в госпитале. Остальные уже уехали в полк, а он с повреждённым коленным суставом пока был вынужден оставаться здесь. Алёша хотел попросить его разыскать в Асунсьоне родителей и сообщить, что их сын лежит в госпитале, но, увидев, с каким трудом передвигается боец, опираясь на кустарно изготовленные костыли, отказался от этой мысли.

Он уже подумывал о том, чтобы самому пуститься на поиски, как в голову пришла простая мысль: почему бы не попросить об этом Ивана Христиановича? Наверняка он знаком с другими эмигрантами, бывшими некогда подданными Российской империи, и разыскать чиновника министерства промышленности и торговли русского Николая Степанова ему будет несложно.

Когда Алёша обратился к нему с просьбой, доктор лишь коротко кивнул в знак согласия, указав, правда, с извинениями, что в город из-за огромного количества дел в госпитале выбирается нечасто. Алёша уже приготовился ждать не меньше недели, как на следующий день, когда он гулял по госпитальному саду, его окрикнул знакомый, но несколько потускневший в памяти голос. Близкий, родной, домашний голос. Он обернулся: отец! Рядом с ним стоял Гусятников, одетый в тщательно отутюженный военный мундир.

Отец подбежал к нему с намерением сжать в объятиях, но остановился в нерешительности: свежие бинты, виднеющиеся под больничным халатом, говорили, что объятия лучше отложить на другое время. Поэтому ограничились крепким рукопожатием и похлопыванием по плечам.

Отец был одет в гражданский костюм-тройку серого цвета, с галстуком и даже с часами на цепочке в жилетном кармане. Заметив удивлённый взгляд сына, смутился и сказал:

— В министерстве так положено. Я не могу носить ту одежду, какую хочу.

— Понятно, — ответил Алёша.

Николаю Сергеевичу почудилось в голосе сына осуждение, но объяснять что-то он счёл неуместным.

— Сынок, может, ты перейдёшь из госпиталя домой? У нас большой дом, всем места хватит. С братом и сестрой познакомишься. Они уже большие, на днях ходить начали.

— Ох! — теперь смутился Алёша. — Извини, папа, я и не спросил о них. Как назвали? Как мама?

— Александр и Серафима. А с мамой всё хорошо. Ждёт тебя домой. Уж как она обрадовалась, когда узнала, что ты выжил в этой Каньяде, будь она неладна! Расцвела даже.

— Да, лейтенант, — вмешался в разговор доселе молчавший Гусятников, — я приказываю отправиться в отчий дом и не огорчать родителей. Им это ой как надо сейчас!

— Не знаю, отпустит ли доктор Антонио. Очень требовательный врач.

— Думаю, он не будет против. Судя по твоему виду, тебе прежде всего нужен домашний уют. Вы с отцом поговорите, а я найду твоего врача.

— Виктор Андреевич, постойте! — воскликнул Алёша, увидев, что Гусятников собирается уходить. — Вам известно что-нибудь о Роберто? Меня отправили вниз по Пилькомайо в — бессознательном состоянии. Солдаты сказали, что аргентинцы его оперируют и должны отправить вслед за мной.

Гусятников остановился:

— Извини, Алёша, что не сказал сразу. Роберто привезли в госпиталь несколько дней назад. Мне встретиться с ним не удалось, его сразу же забрал отец и увёз к себе. Это восемьдесят километров от Асунсьона. Думаю, вы скоро увидитесь.

— А в каком он состоянии?

— Не знаю. Мне известно, что его отец — не самый бедный человек и способен создать сыну прекрасные условия для выздоровления.

— Слава Богу, — непроизвольно вырвалось у Алёши.

Гусятников ушёл, а Алёша с отцом присели на скамью. Некоторое время сидели молча. Николай Сергеевич слушал хриплое дыхание сына, с трудом сдерживая слёзы. А Алёша не знал, о чём говорить: отец стал настолько другим, даже в сравнении с тем, каким он был в "Надежде", что выбрать тему для разговора казалось совершенно невозможным. Да и он изменился за последний год. Ой как изменился! Из подростка, стремящегося отправиться на поиски полковника Фосетта, стал боевым офицером, тяжело раненным и едва не погибшим в тяжелейшей битве.

— Папа, а у вас есть стихи Есенина? — внезапно спросил он.

Отец, не показав, как больно его задело это "у вас", встрепенулся:

— Нет. Но если хочешь, я спрошу у наших. Наверняка у кого-то есть.

— Если нетрудно, принеси, когда придёшь в следующий раз.

— Хорошо, сьш, — улыбнулся Николай Сергеевич. — Никак, рязанская кровь взыграла?

— Да, кажется.

Они снова замолчали. Вскоре появился Гусятников. На лице его сияла улыбка:

— Поздравляю, Николай Сергеевич. Доктор дал добро.

— Слава Богу!

— Но не сразу. Велел ещё пять дней провести в госпитале, а потом можно будет отправляться к родителям. Только нужно будет появляться раз в неделю для обследования.

— Великолепно! — просиял Николай Сергеевич, поднимаясь со скамьи. — Сынок, завтра я принесу книгу, а сейчас, если ты не против, я пойду. В министерстве много дел, меня отпустили ненадолго.

— Хорошо, папа, — ответил сын.

Они пожали на прощание руки, и Алёша проводил отца и Гусятникова до выхода с территории госпиталя.

Асунсьон, июнь — июль 1934 года

На следующий день Николай Сергеевич передал сыну свёрток, в котором были брюки, рубашка и небольшой томик Есенина. Алёша ожидал встретить обычную есенинскую лирику или любимый им цикл "Москва кабацкая", но, полистав книгу, обнаружил, что напечатанные без ятей и твёрдых знаков стихи о природе и о любви представлены здесь незначительно. Он с удовольствием читал строки:

Этого стихотворения он раньше не знал, и оно ему понравилось. Но составители издания в большевистской России подошли к делу основательно, и Алёша, раскрыв книгу наудачу, как он часто делал, с огромным удивлением прочитал: