Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

Покинув расположение батальона, они до вечера прошли только пятнадцать километров. Ночевали в бедной чакре, хозяева которой любезно поделились с ними кровом и пищей. Получив наутро от Роберто в награду небольшую сумму денег, остались очень довольны и проводили путников чрезвычайно сердечно. Алёша обратил внимание, что Фернандес достал купюры из туго набитого пакета, свёрнутого из знакомой тёмной плотной бумаги.

Он улыбнулся:

— Получили жалованье?

— Да, — ответил за обоих Роберто. — Плата за увечье.

Некоторое время они ехали молча. Роберто и Алёша держали коней рядом, а Фелипе, словно щенок, спущенный с поводка, носился по степи, радуясь жизни. Лошадью он управлял чрезвычайно ловко, часто для этого ему даже не было необходимости держать поводья. Он с непостижимым искусством, подобно азиатским кочевникам, управлял животным с помощью одних лишь ног. По доармейской привычке Фелипе ехал босым, привязав особым образом изготовленные шпоры прямо на пятки.

— Думаю, всё, что мы испытали — да не только мы! — после войны воспоют в песнях. Об этом напишут книги, картины. Может, снимут фильмы, — нарушил молчание Роберто. — О прошлой войне написано много. Эта хоть и уступает ей по напряжению, но не менее героическая.

Алёша хотел передать другу мнение профессора Герусова об этой войне, но подумал, что Роберто, наверное, было бы очень неприятно его слышать.

— Ты прав, Роберто, — сказал он. — Но это — дело будущего. Когда говорят пушки, музы молчат. Сражения — не то время, когда хочется подыскивать рифмы. Тут, как говорит наша, русская пословица, не до жиру — быть бы живу.

Он произнёс пословицу по-русски, в рифму, а потом перевёл её для Роберто на испанский и продолжил:

— Вот закончится война, утихнут страсти. Тогда и настанет время писателей и художников. Я думаю, что и раньше писали повести или картины уже после того, когда наступала тишина.

Алёша на некоторое время задумался, вспоминая гимназический курс русской истории, и воскликнул:

— Был в истории моего Отечества забавный эпизод. После одной из побед русского флота над турецким граф Алексей Орлов пожелал, чтобы художники увековечили это событие в картинах. А чтобы изображение было более натуралистичным, велел специально для художников взорвать один из кораблей. Говорят, картиной он впоследствии остался очень доволен.

Роберто, внимательно слушавший Алёшу, одобрительно хмыкнул, но вслух сказал:

— Пожертвовать дорогим кораблём ради картины? Это очень расточительно.

— Так пушки и всё ценное с корабля сняли! — горячо вступился Алёша за среднего из пяти братьев Орловых. — Корабль всё равно старый был. Зато эта картина сейчас висит в Эрмитаже[94].

— Это главный музей России? — с утвердительными нотками спросил Роберто.

— Да. Ты слышал о нём?

— Конечно, — улыбнулся Роберто. — Я же ушёл воевать с третьего курса университета. А человек с высшим образованием обязан знать лучшие музеи мира.

Фернандес с удовольствием наблюдал, как у его русского друга от изумления опускается челюсть. Алёша вспомнил, как в окопах под Магариньосом Роберто, шевеля губами, читал надпись на сколоченной из неструганых досок обшивке окопа. Он тогда посчитал, что это — свидетельство недавнего овладения грамотой, и не стал расспрашивать друга о его образовании. Но, очевидно, такая манера чтения — лишь индивидуальная особенность, не имеющая никакого отношения к уровню образования Роберто.

— А-а-а, — нерешительно произнёс Алёша, приходя в себя, — на кого же ты учился? На каком факультете?

— На факультете животноводства, — ответил Роберто. — Мой отец владеет крупной и богатой эстансией, онто и оплатил учёбу. Разводит коров, овец, птицу, занимается земледелием. Собирается открывать консервный завод. Знаешь главное правило экономики?

Алёша отрицательно замотал головой: экономических знаний у него не было совершенно, а сельскохозяйственные ограничивались годичной эпопеей в "Надежде".

— Чем выше степень передела продукции, тем выше прибыль, — пояснил Роберто. — Когда просто перегоняешь стада в Аргентину или Бразилию и продаёшь там на мясной завод — это одно дело. А когда сам делаешь консервы — совсем другое. Зачем мы будем давать работу аргентинским переработчикам мяса, если можем давать своим, парагвайским, да ещё имея с этого дополнительный доход?

Алёша молча слушал воодушевившегося Роберто, заговорившего на близкую ему тему.

— Для того чтобы эффективно вести большое хозяйство, нужно многое знать и уметь. Ты, Алёша, даже не представляешь, насколько много. Поэтому я обязательно закончу университет и стану помогать отцу и осваивать новую для нашей эстансии деятельность. Может, даже с Европой станем торговать.

Алёша слушал друга и понимал, что теперь их пути разойдутся. Душа у него к сельскому хозяйству не лежала совершенно, и он впервые задумался, чем заняться после войны. Может, сделать армейскую карьеру? Но для этого мало тех знаний, которые он получил от Керманова и Гусятникова. Опыт войны — тоже хорошо, но и его мало. Не собирается же он ограничивать себя должностями командира взвода или роты? Следовательно, надо идти учиться. Интересно, сколько в Парагвае стоит учёба в кадетском корпусе, или как он здесь называется?

Он перекрестился, сплюнув при этом через левое плечо: довольно строить преждевременные планы, ещё не хватало сглазить! Война не закончена, и убить его могут в любой момент, едва он снова попадёт на фронт.

Вторую ночь они провели под открытым небом. Фелипе вытащил из седельной сумки толстую длинную конопляную верёвку с торчащими во все стороны растительными волокнами и уложил её на землю, окружив место ночёвки.

— От змей, — пояснил он.

— В Чако нам это не нужно было, — удивлённо произнёс Алёша.

— В Чако змеи солдат не трогают, — засмеялся Фелипе, — это же наши, парагвайские змеи. Понимают, что солдатам на войне и без того тяжело.

Потом добавил, уже серьёзно:

— Здесь их много, поэтому лучше поберечься.

До эстансии "Виктория", как называлось владение семьи Роберто, они добирались трое суток. На третий день, уже в обед, Роберто сказал, указывая на многочисленное стадо коров на полпути к горизонту:

— Это наше.

К центральной усадьбе они подъезжали уже в потёмках. Конный сторож окликнул внезапно появившихся всадников, но, узнав Роберто, успокоился. Где-то в стороне раздался короткий то ли рык, то ли храп. Роберто улыбнулся:

— Скучал, дьявол!

Откуда-то сбоку к ним крупными прыжками приближался Дон Педро. А Алёша о нём даже не вспомнил и не спросил! Ягуар коротко потёрся о колени спешившегося Роберто, фыркнул в здоровую руку Фелипе и, встав на задние лапы, положил передние на плечи Алёше и стал лизать ему лицо, словно собака.

От дома бежали люди — старые, молодые, мужчины, женщины. Всех Алёша не запомнил, в память врезался лишь огромный, выше Роберто мужчина лет пятидесяти с небольшим, в традиционной парагвайской одежде и