Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— Задания, задания! — закричали все, в предвкушении зрелища прыгая и хлопая в ладоши.

— Отворачивайся, мы сейчас тебе задания придумывать будем, — произнёс кто-то.

— Не надо отворачиваться! — Голос Фабиолы прозвучал громко и, как показалось Алёше, решительно. — Я прямо скажу.

Казалось, девушка перед тем, как произнести это, собирала в кулак все свои душевные силы.

— Пусть он меня поцелует!

На площадке повисла тишина.

— Это не по правилам, — нерешительно произнёс смущённый девичий голос. — Надо, чтобы он не знал… Так не делают.

— Всё по правилам, — возразил Фелипе. — Сначала чуть не покалечила героя, пусть теперь лечит поцелуем.

— Ну… хорошо, — неохотно согласилась поборница правил.

— Если хочешь, то тебе тоже поцелуй будет — от меня, — разошёлся Фелипе, но на его шутку никто не отреагировал.

В полной тишине Фабиола подошла к Алёше и, подняв вверх лицо, поцеловала его. Отпрянула, потом прижалась, изо всех сил обняла и снова поцеловала. Он тоже обнял девушку и стоял, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не сделать ей больно. От крепких объятий заныла рана, но он терпел, понимая, что другого случая поцеловать её у него может и не появиться. Все вокруг стояли молча, чувствуя, что это — не прихоть взбалмошной девчонки, получившей возможность удовлетворить свой каприз, а нечто настоящее.

Пауза затянулась. Фелипе переминался с ноги на ногу, пытаясь сообразить, как бы наиболее деликатно прервать поцелуй. Так ничего и не придумав, сказал бесцеремонно:

— Всё-всё, довольно. Продолжаем игру. Другие тоже хотят.

Кто-то рассмеялся. Фабиола и Алёша отпрянули друг от друга и заняли свои места. Но глаза их были теперь такими же сумасшедшими, как и тогда, при знакомстве, когда девушка впервые прикоснулась к Алёшиной повязке.

Когда игра в мяч наскучила, Алёша научил всех игре в чехарду. Сам в ней не участвовал, боясь повредить заживающую рану, но с удовольствием наблюдал, как игроки, разбившись на две команды, запрыгивают на спины друг друга и длинная вереница везёт седоков до условленного рубежа, обозначенного двумя камнями.

Фелипе, несмотря на инвалидность, принял активное участие в забаве, неизменно оказываясь в числе тех, кто подставляет спины, и с воодушевлением хватал единственной рукой за ноги сидящих на нём девушек. Те визжали, кричали, но ни одна не выказала недовольства и не слезла с Фелипе. Фабиола, сославшись на усталость, в игре участия не принимала и стояла возле Алёши, взявшего на себя роль судьи, горячо подбадривая играющих.

После обеда игроки угомонились. Один из работников, сидя на скамейке в тени невысокой пальмы неизвестного Алёше вида, тренькал на гитаре, вокруг него собралась толпа почитателей. Девушка, что призывала к игре по правилам, принесла арфу с сильно изогнутой верхней частью[102]. Следом за ней с табуретом в руке шёл Фелипе. Усевшись рядом с гитаристом, она кивнула ему, словно профессиональный музыкант, дающий напарнику сигнал к началу игры. Фелипе бросил на паренька раздражённый взгляд и остался стоять рядом с арфисткой, недвусмысленно демонстрируя свои намерения.

Полилась музыка — ритмичная, немного заунывная, украшенная похожими на журчание воды переливами арфы. Алёша не был меломаном, однако заслушался, впав под воздействием незнакомой мелодии в состояние какого-то оцепенения. Фабиола, по обыкновению, стоящая рядом с ним, оказалась очень восприимчивой к музыке. В такт гитарному аккомпанементу она кивала головой, поводя плечами и пританцовывая на месте.

Многие из слушателей тоже оказались под впечатлением мелодии. Некоторые, не устояв на месте, начинали танцевать — в одиночку или парами. Одна мелодия сменялась другой, а танец оставался всё тем же — чем-то средним между полькой, танго и вальсом, причём рисунок танца не менялся в зависимости от музыкального размера. В танец включались всё больше слушателей, и в конце концов, неподвижными остались только Алёша и Фабиола. Они стояли, взявшись за руки и касаясь плечами.

Музыканты несколько раз отдыхали, после чего возобновляли импровизированное выступление. Через пару часов они наконец утомились настолько, что объявили о прекращении концерта. Арфистка, не доверив никому свой довольно тяжёлый инструмент, сама отнесла его в дом. Следом с табуретом в руке шёл верный Фелипе. Приближался вечер.

— Ты где работаешь? — спросил Алёша Фабиолу.

Он понимал, что с девушкой надо говорить о чём-то другом, но из-за отсутствия опыта в общении с дамами не мог решить, какая тема будет ей интересна. Пожалуй, следовало узнать её получше — авось и общие темы для разговора появятся.

— На птичнике, — ответила та. — Ухаживаю за индейками. Кормлю их, помёт убираю, собираю яйца.

— Я тоже в деревне родился, — сказал Алёша. — Только почти ничего не помню. Я совсем маленький был, когда мы из России уехали.

— Мне пора, — сказала Фабиола. — Мама ждёт, наверное.

— А кто твой отец? — спросил Алёша. — Он на войне, наверное?

— Я пойду, — сказала девушка. — Поговорим потом.

— Когда?

— Потом. Я приду к тебе, — сказала Фабиола. — Когда все лягут спать. Ночью. Сегодня.

И пошла, оставив Алёшу, застывшего наподобие языческого божка. Со ртом, раскрытым в изумлении в третий раз за время его пребывания в "Виктории".

Эстансия "Виктория" — Асунсьон, сентябрь — октябрь 1934 года

Они встречались каждую ночь в течение двух недель, и каждый раз Фабиола уходила, когда ночь начинала светлеть, а сверчки прекращали свой нескончаемый скрежет. Наутро она шла в индюшатник, таскала в вёдрах воду, дроблёное зерно, кормила и поила птицу, собирала яйца. Работа была не из самых лёгких, но она не жаловалась, и на её лице постоянно блуждала загадочная улыбка. А на следующую ночь всё повторялось.

Алёша ощущал в себе какие-то изменения. Чувство ответственности за Фабиолу — ведь она теперь его женщина — боролось со скукой деревенского бытия. Весь невеликий набор доступных ему занятий и развлечений в "Виктории" он уже исчерпал.

Ему хотелось быть с Фабиолой, но одновременно изо дня в день повторяющаяся рутина сельской пасторали, осточертевшей ему ещё со времён "Надежды", делала дальнейшее нахождение в "Виктории" невозможным. Он чувствовал, что уже в достаточной степени окреп, и огромная роль Фабиолы в улучшении его состояния была несомненной. Теперь его деятельная натура жаждала действия, но сельский труд был последним родом занятий, который подошёл бы ему.

Он представил, каково это — повторяющийся из года в год набор одних и тех же действий, — и ему стало плохо. Посадка, прополка, уборка, снятие с деревьев урожая, откармливание птицы или свиней, забой скотины, приготовление из неё колбасы.

Колбасы! Боже ж ты мой! Всё одно и то же, одно и то же! Лето-осень-зима-весна, лето-осень-зима-весна. Мало, что ли, того, что природа