Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров
Почтмейстер оказался ещё более неаккуратен, чем полицейский, и Алёше пришлось почти час топтаться у входа, дожидаясь появления чиновника. Когда же тот появился и открыл дверь, мимо Алёши, ловко оттерев его в сторону, первым в помещение скользнул какой-то резвый коротышка в военной форме с погонами капитана. Вошёл и первым встал возле конторки, у которой почтмейстер выдаёт и принимает корреспонденции.
Алёша с лёгким раздражением оглядел наглеца: лет тридцати пяти, ниже среднего роста, сухощавый, широкоплечий, жилистый. Костяшки на пальцах сбиты, как бывает у тех, кто любит помахать кулаками. Волосы — даже не соломенные, а платиново-белые, и весь покрыт конопушками, которые усыпали не только лицо, но и шею, и уши.
Почувствовав на спине недовольный взгляд Алёши, нахал обернулся и весело подмигнул ему. В руках он держал только что полученный конверт, на котором было крупно выведено имя адресата: Nikolas Blinoff, пробуждающее в памяти воспоминание о некоем разговоре, случившемся несколько месяцев назад. Николай Блинов — где же он слышал это имя?
Блинов, очевидно, прочитав на лице Алёши обуревающие того эмоции, сразу догадался, кто стоит перед ним:
— Русский, никак? — Рот Блинова разъехался в простодушной широкой улыбке.
— Русский. Алёша.
— Ну, коль русский, давай за встречу. Я угощаю. Николай, — представился Блинов.
— Да тут… Письмо.
— Жду снаружи, — быстро ответил Блинов и вышел на улицу.
Почтмейстер, покопавшись в толстой пачке ожидающих адресатов писем и пакетов, наконец выудил конверт, подписанный красивым почерком, который совершенно точно не мог принадлежать мужчине. Имени отправителя на конверте не было.
— Степанов? — переспросил преисполненный важности чиновник, разглядывая надпись.
Алёша молча развернул перед ним офицерскую книжку. Изучив её, чиновник протянул ему письмо с таким видом, словно исполнил некое чрезвычайно важное и сложное действие. Потом заставил расписаться в ведомости и потерял к нему интерес. В помещение уже собрались человек пять, ожидающих своей очереди к почтмейстеру.
Решив прочитать письмо после возвращения в казарму, Алёша свернул его вдвое и убрал в нагрудный карман. Застёгивая пуговицу, он на секунду отвлёкся и тут же столкнулся с входящим в помещение пожилым парагвайцем.
— Извините, — машинально произнёс он на гуарани и поднял глаза.
Перед ним стоял профессор Герусов — седой, загорелый, одетый в ту же одежду, что и во время их последней встречи в столице на берегу Парагвая. Старик скользнул по нему взглядом, не узнавая.
— Илья Иннокентьевич! — нерешительно произнёс Алёша.
Совершенно точно, это был профессор. Но на Алёшину реплику он не отреагировал никак. Скользнув ещё раз глазами по лицу, словно мазнул малярной кистью, не сфокусировав на нём взгляд, Герусов не ответил на извинение и направился к конторке почтмейстера. Алёша смотрел ему в спину, недоумевая. Мало того что профессор не узнал его, так ведь должен был ещё год назад уехать из Парагвая. Хотя что он говорил во время их последней встречи? Кажется, о том, что появились какие-то дела? Но узнать-то Алёшу он мог? Хотя… человек пожилой, возможно, с памятью не всё слава богу. Может, снова обратиться к нему по-русски?
Герусов стоял вторым в очереди, внимательно разглядывая что-то на полках почтового отделения. Он выглядел человеком, который чем-то озабочен и совершенно не расположен вступать в беседу. Постояв немного, Алёша недоумённо хмыкнул и вышел на улицу, где его поджидал Блинов. Спустя десять минут они сидели в ближайшем кафе и пили терере, приготовленный на основе апельсинового сока.
— Моё изобретение! — похвастал Блинов. — Сначала, как и все, водой разводил, потом думаю: апельсинов здесь навалом, некоторые ими свиней кормят — ей-богу, не вру. Думаю, чего же добру даром пропадать? Попробовал — понравилось. У меня потом вся рота на апельсиновый терере перешла[127]. Потом и полк.
— А у нас считали, что ты погиб, — сказал Алёша. — Говорили, ты молодого парагвайца собой от взрыва прикрыл.
— Ну, прикрыл, — хохотнул Блинов, — что ж, от этого умирать, что ли? Нет, совсем не обязательно. Так что можешь считать, что слухи о моей смерти оказались преувеличенными. Только не от взрыва, а от пули.
— Что же тогда случилось?
— Мы тогда боливийские позиции штурмовали. Фортин Гуачилья. Слыхал? — Не дождавшись ответа и не сделав паузы, продолжил: — Первую линию обороны взяли, а они во второй засели. Пулемётчик застрочил, чтоб ему оглоблю поперёк горла. А паренёк молодой — ну, взводный мой — только в офицеры произвели. Ну и растерялся. Я его с ног сбил и навалился сверху. Крупный калибр. Неприятная штука. По заднице попало. Да ещё мина неподалёку разорвалась.
Он снова жизнерадостно рассмеялся.
— Почему же прошёл слух, что ты погиб? — удивился Алёша.
— Не знаю. Я ведь тогда сознание потерял. Представляешь — пуля задницу покорябала, а я сознание потерял. Даже неприлично как-то. Может, взрывом оглушило? В неразберихе кто-то и подумал, что меня убили.
Алёша вспомнил бой у Парапити. Тогда от прямого попадания пули из крупнокалиберного пулемёта у боливийского солдата оторвало кисть. Он поёжился: Блинов, кажется, очень везучий человек.
— Я тогда недолго в госпитале лежал, — сказал весёлый Блинов, — две недели, и снова в строй. Потом ещё два раза ранили. Только на этот раз маузерной пулей.
Он ткнул рукой вверх:
— Наверное, я Ему для чего-то нужен, коли так хранит меня.
Алёша хотел сказать, что в таком случае его вообще не ранили бы, но промолчал, улыбнувшись. Блинов нравился ему, напоминая убитого при Каньяда-Стронгест Родриго-Шутника. Неунывающий весельчак, в любой ситуации видящий её хорошую сторону и старающийся не замечать плохую. На таких и заживает всё, как на собаке.
— И теперь куда? — спросил Алёша.
— Через два часа пароход до Асунсьона. Не удивляйся, что я тебя каньей не угостил. Перед дорогой я не пью алкоголя. А тебе в одиночку пить — не по-русски как-то.
— Не по-русски, — согласно улыбнулся Алёша. — Да и нет у меня пристрастия к этому делу.
— Молодец! — похвалил его Блинов. — Будешь в наших краях — заходи. У меня под Энкарнасьоном дом, супруга черноокая ждёт. Кармен — прям как в театре! Доченька подрастает. Марфой назвал. И тесть не из последних людей. Спросишь кого-нибудь из наших — покажут, где меня найти.
— Хорошо, — сказал Алёша и улыбнулся, понимая, что вряд ли судьба занесёт его в те края.
Предчувствие, которое в последние