Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Перед расставанием, согласно обычаю, наши семьи пригласили друг друга в гости, и мы, сидя за столом, вспоминали свою дружную совместную жизнь.

Рано утром семья дяди Доржи начала грузиться. Юрту собрали и поставили легкий шатер. В тот день у моего отца, прежде никогда ничем не болевшего, неожиданно поднялась температура. Он лежал, прерывисто дыша, и все время пил чай. Очевидно, ему было очень плохо. А вечером, когда пришла пора пасти табун и я, выпустив на волю кобылиц, взял плащ, чтобы идти, отец вдруг приподнялся на постели и остановил меня.

— Сегодня я сам буду пасти лошадей.

Он через силу поднялся, выпил горячего чаю и съел две чашки тарака.

Я хорошо знал: как отец скажет, так и будет, но не мог не возразить:

— Отец, вам ведь очень плохо.

— Дай-ка плащ, — ответил он и вышел из юрты. В дверях он столкнулся с матерью, которая входила в юрту с ведром молока.

— Ты почему не лежишь? Куда это собрался? — заволновалась она.

— Я заночую в степи, думаю, мне там лучше будет, — ответил отец. Он взял ургу и, с трудом взобравшись на коня, уехал. Мы стояли у дверей юрты и смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.

В тот вечер Солонго, Сурэн и я допоздна просидели у нас, играя в кости. Около полуночи Сурэн заснул, а мы вдвоем вышли из юрты. На небе сияла серебряная луна, было слышно лишь, как коровы и овцы жуют свою жвачку, да из соседнего аила доносится лай собак.

Мы стояли молча, я крепко сжимал руку девушки.

— Солонго! Ты не забудешь меня?

— Нет, никогда, — тихо ответила она и покачала головой.

Мы снова умолкли.

О чем мечтала Солонго в ту минуту — не знаю. Я же лихорадочно думал о том, как бы найти какой-нибудь предлог и уехать вместе с нею. И вдруг меня осенило.

— Солонго! Я возьму лошадей на отгон и поеду в ваше кочевье с дядей Доржи. — Солонго взглянула на меня, и мне показалось, что она улыбнулась.

— Видишь, вон Полярная звезда! — Она показала рукой в вышину.

Я ничего не ответил. Солонго положила голову мне на плечо, и мы долго стояли, боясь пошевелиться.

— Светает, — шепнула Солонго и осторожно высвободила свою руку из моей. — Пора спать. До свидания! — Девушка быстро повернулась и ушла в шатер.

Я отправился к себе в юрту, лег, но заснуть не мог. Вскоре поднялась мать и начала греметь посудой. У дяди Доржи, по-видимому, тоже уже встали. Не успел я умыться, как в юрту вошел отец. Вероятно, ему стало еще хуже: он еле шел и, едва войдя в юрту, сразу же лег в приготовленную матерью постель.

— Ты иди помоги дяде Доржи, отдели его скот и проводи их до реки. А на обратном пути поезжай за сомонным врачом.

— Отец, если вам плохо… — сказал я тихо, но твердо. Он прервал меня:

— Ничего, ничего, делай, как я тебе сказал, — и повернулся к стене, давая мне понять, что разговор окончен.

Разделить пасшийся вместе в течение нескольких лет скот было делом нелегким. Сам познав горечь разлуки, я не мог заставить себя действовать решительно. Но дядя Доржи и его тесть не жалели кнута. Вскоре подводы тронулись, и мы с Солонго поехали рядом.

Переправа скота через реку Харганатын-Гол заняла немало времени. Мы проехали сомон, и мне уже нужно было возвращаться. Солонго и я сошли с коней и долго смотрели друг на друга.

— Ну, счастливо оставаться, — сказала она и собралась уже сесть на коня, но вдруг вытащила из-за пазухи деревянную куклу, купленную на надоме, протянула ее мне и тяжело вздохнула. В глазах девушки я читал и боль и нежность. — До свидания, — проговорила она и, вскочив в седло, тронула коня.

— Счастливого пути, — пробормотал я сдавленным голосом.

Удаляясь, Солонго с улыбкой оглянулась и ударила коня кнутом. Тень от облака, несущегося на юг, легла между нами, как бы заслоняя Солонго от меня.

— Уехала, — прошептал я.

Конь мотнул головой, как бы вторя мне: «Да, уехала!»

Перевод М. Орловской и З. Шеверниной.

Д. Намдаг — поэт, прозаик, драматург. Родился в 1911 году в сомоне Таракт Убурхангайского аймака в семье арата. Литературным творчеством занимается с 1934 года. Д. Намдаг — автор пьес «Волчья стая», «Три хана Шарай-Гола», «Борьба», «В новом доме», нескольких сборников рассказов и повестей, а также романа «Тревожные годы», переведенного на русский и казахский языки.

Лауреат Государственной премии МНР.

1939 год. Осень. По гобийской степи в открытой зеленой машине едет офицер. Он разыскивает аил, в котором живет старик по имени Няма, чтобы сообщить ему печальную весть о гибели на Халхин-Голе его сына — героически сражавшегося младшего командира.

Найдя юрту, он входит в нее. Справа на хойморе сидит старший брат погибшего — Жамьян. Скоро ему пятьдесят лет. Его широкое лицо обрамляет седая борода. Обхватив руками узкую костлявую грудь, он глубоко вздыхает:

— Нас было трое сыновей у матушки… В том году средний, а вот теперь и младший… Они погибли за родину, добились славы… Никогда мне их больше не увидеть…

Жамьян не может больше сдерживаться и дает волю слезам.

У двери юрты сидит жена Жамьяна — полная женщина с румяным, загорелым лицом. Закрыв лицо огрубевшими от работы руками, она причитает:

— Горе нам, горе… На кого же вы нас покинули…

Рядом с ней на громадном тагане, покрытом золой, сидит загорелый крепыш и удивленно таращит на родителей глазенки. Он никак не может понять, что происходит.

Напротив него, закрыв глаза и шевеля губами, сидит старик Няма. Он туг на ухо и плохо видит: прошло уже три года, как он отпраздновал свое восьмидесятилетие. Убедившись в том, что вошедший офицер не его младший сын, он потерял к нему интерес и вновь погрузился в тягучие стариковские размышления. Наконец женский плач дошел и до его слуха. Он открыл глаза и вопросительно посмотрел на всех.

— Эй, дети, что случилось? Что вы там расшумелись?

Все как по команде замолчали, и в юрте стало непривычно тихо.

Сын с женой растерялись: старик никогда раньше не вмешивался в их разговоры. А ну как он