Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Жамьян хотел было рассказать сидевшему у двери офицеру про старика Няма и про письмо, которое он продиктовал ему, но жена, будто догадавшись, удержала его. И тут старик почуял неладное. Беспокойно моргая глазами, он стал напряженно всматриваться в лица сидевших в юрте людей.

— О чем вы все-таки говорите? Почему не отвечаете мне? — спросил он тревожным голосом.

Переглянувшись с женой, Жамьян поднялся, подошел к отцу и наклонился к самому его уху.

— Отец, товарищ офицер говорит, что брат не сможет в этом году приехать!

Старик вздрогнул.

— Почему не сможет?

— Он геройски сражался на Халхин-Голе и получил повышение. Но война еще не кончилась… Он там нужен… А к нам прислал своего товарища — офицера.

С лица старика исчезла тревога. Он гордо усмехнулся:

— Ну, а когда же нам ждать его?

— Брат велел передать, что в будущем году он обязательно приедет…

Старик наморщил лоб.

— Год для меня слишком большой срок. Боюсь, не доживу, — размышлял он вслух. — Ну, а сегодня-то какое число?

— Пятнадцатое октября, — назвал Жамьян первую пришедшую на ум дату.

— Пятнадцатое, говоришь, — повторил старик. — Ладно, ничего не поделаешь. Придется потерпеть…

Слова старика напомнили присутствующим о том, что и они смертны. Всем взгрустнулось.

Немного погодя старик добавил.

— Передайте сыну, что я его обязательно жду на следующую осень.

С того дня старый Няма стал вести счет дням. Каждому, кто заходил в его юрту, он с гордостью сообщал:

— Мой младший сын — герой. Сейчас он стал большим командиром, получил повышение по службе. Вот только жаль, слишком занят: не смог нынче приехать.

Сын и невестка, жалея старика, старались во всем угодить ему и только избегали говорить о младшем сыне. Однажды обманув старика, они вынуждены были делать это постоянно.

Когда старый Няма заводил разговор о сыне, они понимающе переглядывались и нарочито бодрым и веселым голосом уверяли его в том, что уж в будущем году его сын обязательно приедет. После таких разговоров старику хотелось жить, и он чувствовал, как прибавляются силы.

Об этом негласном уговоре знали и соседи и, поминая добрым словом погибшего юношу, жалели несчастного старика, уверенного в скорой встрече с сыном.

Быстро бежит время, а с ним все проходит и теряет свою остроту. И если вначале старику, упорно и бессмысленно ожидавшему сына, сочувствовали, то со временем попривыкли и стали относиться к его несчастью равнодушно: ведь у каждого свои заботы.

А старик все не унимался. «Не так-то просто стать героем на войне, а мой сынок стал», — частенько думал старик и, вспоминая легендарных героев, приписывал их подвиги сыну. Те, кому доводилось слышать в такие минуты старика, качали головой и горько улыбались.

Между тем старик окреп. Вставал он рано и весь день бодро расхаживал с кнутом в руках возле стада, изредка покрикивая на скотину. Глядя на него, домашние радовались, но тревожная мысль о том, что будет, когда старик узнает правду о сыне, ни на минуту не покидала их.

Неумолим бег времени, и неотвратима череда дней, сменяющих друг друга. Они проносятся, как облака по осеннему небу, и люди, в суете будничных забот своих, не успевают вести им счет. Лишь один старый Няма не забывал вести точный счет времени. Ближе к осени он стал еще деятельнее: сам заготавливал кумыс и молочные продукты, часами простаивая над котлами и следя за тем, как отстаиваются пенки.

Между тем приближалось пятнадцатое октября…

И снова старший сын с женой задумались: как быть, что сказать на этот раз старику?

В один из дней Жамьян сказал отцу, что поедет в аймачный центр и заодно справится, что там известно о брате.

— А брат-то, оказывается, сейчас в летной школе, учится на летчика. Жаль только, школа далеко находится! — сказал он нарочито бодрым голосом, вернувшись из центра.

Из груди старика вырвался радостный возглас. Гордость за сына переполняла его душу. Подумать только — его малыш стал летчиком, будет водить самолеты! А ведь это не каждому дано.

— К сожалению, брат этой осенью тоже не сможет приехать, — быстро сказал Жамьян, стараясь не встречаться глазами с отцом.

У старика опять перехватило дыхание, мгновенно потухнув, он спросил упавшим голосом:

— А когда же?

— В будущем году. Да вот в письме все написано. — Жамьян вынул из-за пазухи листок бумаги, вырванный из ученической тетради, и стал читать написанное им самим письмо, стараясь вложить в слова как можно больше чувства:

Слушая письмо, Няма счастливо улыбался и довольно крякал.

Жамьян был в восторге от своей находчивости и самодовольно улыбался. И снова о старике заговорили — кто с жалостью, а кто и с насмешкой. Когда кто-нибудь из соседей заходил в юрту, то старик, угощая гостя водкой или кумысом, всегда переводил разговор на своего сына:

— Мой сын — герой войны. А сейчас он учится водить самолеты — это такие машины, похожие на сказочных птиц.

Рассказывая о сыне, старик увлекался и подчас не замечал, что уже говорит с самим собой…

Прошел и этот год. Няма был по-прежнему бодр и здоров и даже начал в конце лета, как и год назад, запасать кумыс и следить за тем, как отстаиваются пенки в котле. Поняв, что старик вновь готовится к встрече, Жамьян посоветовался с женой, подошел к отцу и, наклонившись к его уху, сказал:

— Послушай, отец, ты только не расстраивайся… Я думаю, брат и в этом году может не приехать. На службе мало ли что может случиться.

Старик вздрогнул и уставился на сына невидящими глазами:

— Почему?

— Ну, всякое бывает… — уклончиво повторил Жамьян.

Старик помрачнел, помолчал немного, а затем сердито произнес:

— Мой сын обязательно вернется!

В тот день они больше не разговаривали. Старик, насупившись, сидел в углу юрты, отвернувшись от всех, и упрямо твердил про себя: «Мой сын вернется, вот увидите, вернется!» Жамьян и невестка поначалу разволновались, но потом решили, что через