Доктор Никто - Андор Габор

— Я то же самое хотел сказать, — подхватил Домахиди. — Вопрос лишь в том, нет ли тут подкупа…

— Какой может быть подкуп со стороны того, кто предлагает человеку мандат? — сказал Прокеш. — Просто всякая порядочная партия стремится привлечь на свою сторону молодые силы.

— А как же избирательное право? — спросил Домахиди.

— Избирательное право, — ответил Прокеш, — это лучшая индивидуальная программа члена такой партии, которая не стоит на платформе избирательного права. Впрочем, последнее нельзя утверждать в столь категорической форме. Какова политическая программа либеральной партии, не знает и сама либеральная партия, не только я. В ее рядах столько людей, лишенных какой-либо программы, что человека, отстаивающего избирательное право, встретят с распростертыми объятиями.

— Но ведь есть же и убеждения! — перебил Домахиди, настроенный сегодня оппозиционно и потому выражавшийся свободнее обычного.

— Убеждения можно оставить при себе, — ответил Прокеш.

— Как? Оставить при себе? В либеральной партии?

— Да. Оставить при себе и высказывать лишь по мере необходимости. Убеждения — это все равно что ковры. Неплохо, если у человека есть в квартире хорошие ковры. Но выставлять их напоказ следует только в исключительно торжественных случаях.

Яноша поразила точка зрения Прокеша. Что касается Вамошера, то он не скрывал радости.

— Мандат необходим, — сказал он. — И вообще что-то нужно предпринять, потому что мы задыхаемся. Если мы не получим откуда-нибудь поддержки, мы скоро начнем прозябать так же, как во времена «Лазара Поргеса и К^о».

— А какой будет позиция газеты? — поинтересовался Янош.

— Газета сейчас беспартийная, — ответил Прокеш. — А от беспартийности до принадлежности к любой партии один только шаг. Если мы сделаем этот шаг влево, то есть назад, дела нашей газеты пойдут лучше, а твои хуже, если вправо, вперед, то для газеты это будет хуже, а для тебя лучше. После совещания я предлагаю обсудить с тобой этот вопрос с глазу на глаз.

Домахиди и Вамошер вышли.

Прокеш закрыл за ними дверь и начал:

— Послушай, Янош, давай поговорим друг с другом откровенно. Я не новичок в нашем деле, и у меня, когда нужно, найдутся и убеждения, а если не нужно, их у меня может и не быть. С тобой творится неладное…

— Неладное?

— Неладное. Ты перерос «Независимость», тебя уже не интересует, в порядке ее дела или в беспорядке; ты не созидаешь, а разрушаешь, вытягиваешь из нее деньги. Это несомненно движение назад. Но в то же время вокруг тебя происходит — надеюсь, могу говорить об этом, не рискуя быть назойливым, — нечто такое, что означает движение вперед. Так что лучше уж пренебреги газетой и иди вперед. Помни, что ты христианин.

— Это я слышал много раз, — сказал Янош. — Вы как будто упрекаете меня.

— Боже упаси. Но те, у кого столь благоприятные отношения с религией, могут позволить себе быть в нашей стране и принципиальными и беспринципными.

— Нечто подобное говорил в свое время старый Поргес.

— Старый Поргес был неглуп. Если бы я захотел посмеяться, то сказал бы словами Наполеона: в ранце каждого христианина дремлет маршальский жезл, в каком бы смысле ни взять ранец, прямом или переносном. Конечно, в Венгрии общественная жизнь слишком насыщена евреями. Но только на первом и втором этажах. Еврею надо обладать весьма незаурядным умом, чтобы его допустили на третий этаж. На четвертый и пятый ему вовсе нет ходу. Даже в том случае, если он сорок лет подряд придерживается одних и тех же принципов или, наоборот, меняет их каждый год. Но ты можешь идти куда угодно, и было бы глупо, если бы ты не пошел. Только о нас не забывай, о тех, кто послужил для тебя фундаментом, пусть даже в этом и нет нашей особой заслуги. Журналист всегда фундамент. Иногда на нем воздвигают храм, а иногда бордель, причем последнее чаще, чем первое.

Янош написал заявление о приеме и принес его домой.

Адель ждала его и с благодарностью поцеловала.

— Спасибо, Яношка. Вы теперь останетесь здесь и, до того как все окончательно разъедутся, несколько раз побываете в клубе. В сентябре тоже заглянете раз-другой. Это не будет вам в тягость, вот увидите. Там такие же люди, как и всюду.

— А вы?

— Вечером уезжаю. Я увезла бы и вас с собой, Яношка! Завернула бы в плед и увезла. Но нельзя: врачи говорят, что для меня поцелуи вредны. Попробую обойтись без них. Господи! Я так долго жила без них. Но если мне все же очень захочется вас увидеть, я дам телеграмму и вы приезжайте в Аббацию.[22] Я встречу вас, и мы проведем там несколько часов, так просто, поговорим, помечтаем. Вы вернетесь в Будапешт, а я пароходом — на Бриони.

Янош поцеловал ее в шею.

Адель вздрогнула.

— Нет! Нет! Яношка! Я не смогу уехать. Вы не должны быть так жестоки со мной!

И она тут же надела шляпку и убежала.

Янош бросился на диван. Он был взволнован, и на душе у него кошки скребли.

Через две минуты Адель вернулась.

— Заявление, — сказала она. — Заявление забыла.

Янош соскочил с дивана и принялся искать заявление. Его не было ни на столе, куда Янош его положил, ни на ковре, ни на стульях. Адель помогала ему искать. Затем вдруг звонко, громко и весело захохотала и стала рыться у себя в ридикюле.

— Вот оно, Яношка!

— Значит, вы не забыли его здесь?

— Похоже, что так.

— Как же тогда?..

— Оно укрылось в моем носовом платке. Хотело, чтобы я вернулась. Или, вернее, я этого хотела. Вот ведь какое оно драгоценное — заставило меня вернуться. Идите ко мне, Яношка.

Юноша встал на колени перед женщиной. Она обхватила его голову, отстранила от себя, потом привлекла к себе, поцеловала в лоб, в глаза, прижалась лицом к его лицу, запустив пальцы в его волосы. Затем встала и, ничего не сказав, медленно вышла.

Янош остался один, на коленях перед пустым креслом.

Срочные письма и телеграммы Адели с Бриони сделали свое дело. Уже в следующую субботу Янош в семь часов вечера нанес свой первый визит в клуб.

Он все еще переживал тягостные дни безденежья. Вамошер настоял, чтобы все поступающие в адрес газеты деньги шли на оплату счетов издательства, и вообще решил скопить на летний период небольшой капитал, так как летом, когда директора банков уезжают на курорты, нельзя получить кредит. По подсчетам Вамошера, Янош мог брать каждую неделю