Доктор Никто - Андор Габор

Но теперь прожить на них было почти невозможно. И не потому, что Янош стал расточительным. Просто он постепенно отвык — в силу ли занимаемого положения или из-за знакомства с Аделью — вести строгий счет деньгам и смотреть, во сколько обходится обед или ужин, а порой оставлял за собой по забывчивости на целых три часа фиакр на резиновом ходу. Все это были не ахти какие дорогие удовольствия, но стоили они ему гораздо больше двухсот крон в неделю.

Появилось у Яноша и еще одно увлечение. Если он не был занят по службе и ему не нужно было показываться в обществе, он вел сотрудников редакции обедать и ужинать, особенно часто специалиста по античной новелле Шикорского и поэта Пала Ремете. Они отличались отменным аппетитом; стремясь упростить свою жизнь, они вместо завтрака, обеда и ужина устраивали себе усиленную трапезу с четырех до полпятого, затем дополняли ее ночью поджаренными в растопленном сале ломтиками хлеба, и этого было с них вполне достаточно. Янош брал их с собой, так как его забавляло, что ребята, провозгласившие лозунг: «Объедим хозяина в пух и прах», не могли никогда съесть больше чем на двадцать четыре — двадцать пять крон, хотя и пытались одолеть по три мясных блюда сразу. И только с фруктами надо было проявлять бдительность. Они могли разрезать муляжи яблок и груш, выставленных для украшения, тем самым натворить бог весть каких бед.

Теперь он должен был себе отказывать не только в этом, но и по возможности избегать те три компании, в которые ввела его Адель; право же, нет ничего хуже, чем, не имея денег, смотреть игру со стороны. Впрочем, в Будапеште оставались только семьи Черна и Тагани. Готхельфы уехали на лето куда-то на Балатон, где у них была своя вилла, парк, причал и парусная лодка.

Янош одиноко бродил по опустевшему городу, но особенно противясь тем настойчивым указаниям, которые поступали с Бриони. Если Адель требует, чтобы он посетил клуб, — что ж, он посетит. Он даже внушил себе мысль, что обязан во всем подчиняться Адели, ведь она серьезно больна и ее не следует сердить, тем более что она так неслыханно добра к нему. Он никогда не сможет отблагодарить ее за то чувство, которое познал в первую их памятную ночь.

Янош отправился в клуб и по указанию Адели послал с лакеем свою визитную карточку графу Фюреди, который встретил его подчеркнуто любезно.

— Мой дорогой друг, — сказал граф, — один наш общий милый знакомый, который, к сожалению… — У графа дрогнул голос, но он тут же прокашлялся и продолжал: — Да, один наш общий милый знакомый уведомил меня, что вы сегодня впервые посетите клуб.

— Да, ваше превосходительство, — ответил Янош, — я пришел сюда, чтобы засвидетельствовать мое почтение руководителям клуба.

— Что ж… почтение свидетельствовать здесь полагается только двум господам: премьер-министру и председателю партии. Премьер-министра сейчас нет, после обеда ему неожиданно пришлось выехать в Вену. А председателю партии наносить визит не обязательно, старик ничего не слышит. Но я все-таки свожу вас к нему.

И, взяв Яноша под руку, он повел его через анфиладу зал в кабинет председателя партии барона Тихамера Фридецкого. В залах слонялись без дела, собирались группами или играли в карты немногочисленные депутаты правительственной партии. Они не обращали внимания на Яноша; с тех пор, как он вступил в партию, в нем видели заурядного претендента на мандат, а это их не очень интересовало, поскольку до выборов было еще далеко.

О какой-то связи между министром и редактором в этих кругах еще не знали, ведь сплетни о каждом, подлинные или мнимые, ходят только там, где человек вращается. В данный момент эти люди уважали доктора Балажа Циллера, главу департамента просвещения, потому что… потому что он был мужчиной, достойным уважения.

Председатель партии барон Тихамер Фридецкий сидел в своем кабинете за шахматной доской.

Барон Фридецкий был одним из долгожителей Венгрии, если не считать тех ставосемнадцатилетних пастухов, из которых ежегодно умирает по одному экземпляру и о которых лишь после смерти узнают, что им было сто восемнадцать лет от роду и что столь почтенного возраста они достигли исключительно потому, что никогда не пили ни вина, ни других спиртных напитков (или, наоборот, никогда не пили ничего, кроме вина и других спиртных напитков). Так вот, если не считать тех пастухов, барон Фридецкий был, пожалуй, самым старым венгром. Он участвовал в чине капитана в Освободительной войне 1848 года, затем эмигрировал и, как все участники Освободительной войны, был заочно «повешен». Возвратившись на родину в конституционную эру, он, как и все, получил пост, причем не в оппозиционной, а — как почти все — в правительственной партии. Барон так и состарился в ней и теперь уже не играл никакой политической роли. Ни он ни во что не вмешивался, ни ему ни о чем не докладывали. Он по-прежнему председательствовал на партийных собраниях, но, какая бы буря ни поднималась там, никогда не потрясал председательским колокольчиком, так как ничего не слышал. Самым примечательным в нем были длинная белая борода и то, что он ревностно следил за своим внешним видом. Старик всегда носил костюмы в продольную полоску, за что будапештская улица звала его «полосатым бароном» или, в шутку, «старым жокеем».

Он сидел за небольшим столиком и, как говорили в насмешку молодые члены партии, играл в шахматы сам с собой. Это, конечно, была неправда. В такие минуты барон решал шахматные задачи, которые выискивал не только в венгерских и иностранных газетах, но даже в специальных книгах.

Граф Фюреди представил Яноша и поскольку не очень напрягал свои голосовые связки, у председателя партии не составилось ни малейшего представления о том, с кем его познакомили. Янош достал визитную карточку и подал ее барону, который улыбнулся ему в знак благодарности.

— А-а, так, так, — сказал он, — новый почетный член нашей партии. Прекрасно, прекрасно. В нашу партию почетные члены, как правило, вступают только накануне выборов.

— В этом старик прав, — произнес граф Фюреди.

— Прекрасно, прекрасно, — продолжал восторгаться старик. — Значит, вас привел к нам лишь энтузиазм, вызванный нашей программой.

(Барон все еще жил представлениями того времени, когда либеральная партия имела программу.)

— Умеете играть в шахматы? — поинтересовался барон.

— Берегитесь, — произнес граф Фюреди, но Янош превратно истолковал его предостережение.

— Умею! — произнес он, четко выговаривая слоги.

— Тогда сыграешь со мной партию, не так ли, сынок?

Фюреди засмеялся.

— Ну, теперь вы надолго застрянете здесь, — посочувствовал он