Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Хули вы, бля, ржете? Сами попробуйте завести, если такие умные…
— Ладно, пошли к пивбару, — говорю я. — Может, попросим кого пива купить?
Захожу в квартиру, снимаю куртку и кроссы. Иду на кухню.
Мама жарит картошку с салом.
— Мам, — говорю я. — У меня вообще нету нормальных шмоток. Купи мне "лакосту" и "пирамиды".
— Что это?
— "Пирамиды" — это, по типу, джинсы. А "лакоста" — кофта черная, с полосками.
— И сколько это стоит?
— "Пирамиды" — двести восемьдесят, "лакоста" — сто пятьдесят.
— Это очень дорого. И, кроме того, ты не заслужил. Учишься плохо. Куришь. Думаешь, я ничего не замечаю? Вся одежда провоняла табаком. Где ты деньги берешь на сигареты? На обеды не сдаешь? Или, не дай бог, воруешь? Ты что, хочешь в спецучилище?
— Я не ворую. И не курю.
— И не пьешь?
— Нет, не пью.
— А куда тогда делась бутылка шампанского?
— Какая бутылка?
— Не изображай из себя дурачка. Ты прекрасно знаешь, о чем я.
— Ничего я не знаю.
Мама мешает ложкой в сковороде. Сало шкварчит.
— Значит, не купишь?
— Сейчас об этом не может быть и речи. Ты должен заслужить. Измени свое поведение и возьмись за учебу. Тогда посмотрим. Я совершенно не понимаю, что с тобой произошло в этом году. Это ж надо — съехать на одни трояки. Знаешь, что мне говорил Андрей Петрович после родительского собрания? Что он тоже ничего не понимает. Он считает, что ты — один из самых способных в классе среди мальчиков, мог бы учиться, почти как Кучинский. Это что, друзья на тебя так влияют? Но Игорь же из нормальной семьи, да и у Андрея отец не пьет, водителем работает…
— Ну, что, поговорил ты со своей мамашей? — спрашивает Жуня. Мы сидим на остановке на Моторном, ждем тралик, чтобы ехать на Быховский базар.
— Поговорил.
— И что?
— Ни хуя. Стала меня лечить: поведение хуевое, учишься хуево. А тебе что твои сказали?
— Что подумают — когда увидят оценки за год.
— Ну, у тебя ж там будут в основном четверки, а у меня — только физкультура, труды и история…
— Пыру заебись, — говорит Жуня. Ему по-любому купят, даже если с двойками закончит год. Только не на Быховском. Батька с Ужгорода привезет или со Львова. Там дешевле намного. "Пирамиды" там можно купить за двести двадцать, "лакосту" — за сто двадцать.
— Интересно, сколько его батька получает?
— Я спрашивал — Пыр не говорит. Но, думаю, шестьсот или семьсот. Не меньше. Плюс, еще привозит все, где что дешевле. Раньше и Пыра с собой постоянно брал — в Ригу, в Москву, в Грузию… Ты не помнишь, он рассказывал?
— Не-а.
— Повезло пацану. Всю страну еще малым объездил.
С Моторной выезжают Белый на "Чезете" и Сом на старой щучке.
Я говорю:
— Прикинь, рокеры сраные. Хотя "чезет" у Белого нормальный.
— Кинься ты — нормальный! Он старый уже, поебаный. Ненамного младше, чем щучка Сома. И мне мотоциклы по-любому не нравятся. Вот машины — это да, заебись. Ты б какую себе взял?
— "Девятку".
— Я тоже. Ну, "восьмеру" тоже можно, только не "Москвич". Даже новый "Москвич" — все равно хуйня.
Толкучка на Быховском начинается за рядами со всякой хуйней — зимними шапками, сухими грибами, салом, банками с вареньем и огурцами. Жуня говорит — людей сейчас намного больше, чем было в том году.
Пацаны с Рабочего — Бурый, Зеня и Куля — продают "лакосты"-тенниски. Мы подходим, здороваемся.
— Сколько? — спрашивает Жуня.
— Семьдесят, — говорит Куля. — Но пацанам с Рабочего, так и быть, пятерку скинем.
— Не, я сейчас брать не буду, — говорит Жуня. — Так, прицениться пришли.
— Хули тут прицениваться? Я вам все расскажу. За "пирамиды" просят двести восемьдесят, но десятку могут скинуть. "Лакоста" — строго сто пятьдесят. Турецкие половики — по двести двадцать, а "каппа" — двести сорок. Можешь прямо на Рабочем взять, сюда не надо ехать. Спросишь у пацанов, где меня найти.
Рядом два пацана лет по семнадцать продают "пирамиды".
Подходят два старых мужика, лет по тридцать. Один уже лысый, второй — в колхозной серой мастерке, с наколкой на руке.
— Сколько? — спрашивает лысый.
— Двести восемьдесят.
— Берем их у тебя за двести.
Пацаны срываются с места, бегут, расталкивая толпу. Мужики рвут за ними.
— Видно, только с зоны откинулись, хотят заработать, — говорит Бурый.
Я спрашиваю:
— А к вам так могут доебаться?
Зеня лыбится.
— Пусть попробуют. Этот базар Рабочий держит. Вместе с Менжинкой. Видели — там пацаны стоят, когда заходишь? Если кто заебнется, увидишь, что будет.
— А это как — с Менжинкой? — говорит Жуня. — Вроде ж враги…
— Ну и что, что враги? — Куля смотрит на него, как на дебила. — Здесь — не сборы за район, здесь — серьезные дела. Добазарились с ними.
— Короче, пацаны, я вам скажу — не надо страдать хуйней, — говорит Зеня. — Надо тоже начинать бабки зарабатывать. В каком классе?
— В девятом.
— Ну и нормально. Не хуй у родоков просить по три рубля. Одолжите бабок, съездите во Львов или хотя бы в Пинск, купите "пирамид", "лакост" и продавайте здесь, на Быховском. Здесь подняться можно охуенно. А чтоб такие хуи не приебывались, дадите своим пацанам несколько сотен — и все будет заебись.
По толпе идет шухер. Из толкучки выбегает пацан с кроссами "адидас". Его хватает за плечи лысый.
К ним идут два старых пацана — одного я знаю, видел на Рабочем.
— Отпусти его, — говорит пацан лысому. Лысый убирает руку. Пацан