Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Это — Лось, — говорит Зеня. — Он лет, может, десять, боксом занимался. Камээс.
Лось дает лысому прямой в челюсть. Лысый падает с копыт, не может встать. Друг наклоняется над ним. Лось и второй пацан уходят.
После базара идем в "Пингвин".
— Что будем — коктейль или мороженое? — спрашиваю я.
— Давай — мороженое.
Поднимаемся на второй этаж, становимся в очередь. Внизу ревут миксеры, люди толкаются перед витриной с пирожными.
— Пацаны все правильно сказали, — говорит Жуня.
— Насчет чего?
— Что надо ехать в Пинск.
— А почему в Пинск?
— Ближе к Польше. Там много поляков. Можно, конечно, и в Брест, но все по-любому ездят в Пинск. У поляков "лакосты" и "пирамиды" взять можно дешевле, а потом здесь сдать и наварить.
— А деньги ты где возьмешь?
— Как — где? Одолжить можно. Смотри, билет стоит три рубля, выезжаем поздно ночью в пятницу, утром — там. Сразу на базар. Берем по пять пар "пирамид" по двести. Приезжаем в Могилев, а в воскресенье утром — на Быховский. Там сдаем по двести восемьдесят…
Подходит наша очередь.
— Два по сто пятьдесят с сиропом.
Продавщица накладывает мороженое в металлические вазочки, поливает желтым сиропом.
Мы садимся за столик в углу.
— Я по-любому хочу ехать в Пинск, — говорит Жуня. — Деньги я найду. Но одному ехать в падлу. Поехали со мной. Что заработаем — все пополам.
За соседним столиком сидят две девки в "пирамидах" и одинаковых белых "лакостах". Лет по семнадцать.
Я шепчу Жуне в ухо:
— Давай снимем их.
— А ты подойдешь?
— Не, давай ты.
— Что, сцышь?
— Ничего я не сцу. Сам сцышь.
Девки встают, идут к лестнице. Мы смотрим на их жопы.
Курю на балконе. Мамаша пошла в магазин. Пусть соседи видят и ей заложат, мне насрать.
Во дворе старая баба орет малому:
— Ты мне азялиу ужо галаву!
Из четвертого подъезда выходит хромой дед с палкой — инвалид войны. На пиджаке болтаются медали — сегодня ж девятое мая, он каждый год на девятое мая цепляет свои железяки.
Дед идет к зеленому "Запору", отмыкает дверь, садится, начинает заводить. "Запор" не заводится. Дед вылазит из машины, чуть не ебнувшись, открывает капот — мотор у "Запора" сзади, — начинает ебаться с ним.
На краю песочницы сидит Нинка. Ее малый копает лопаткой в песке. Нинка — пьяная и сидит, растопырив ноги. Вдруг она без трусов. Вот если б чуть шире раздвинула ноги или задрала платье сантиметров на пять...
Баба снова орет малому:
— Иди сюды, кому сказала?
— Сейчас!
— Твой сейчас — як жыдоуски зараз!
К скамейке подходят два пацана с гитарой. Они — с двадцать восьмой школы, знаю их только наглядно. Один начинает петь:
Немного теплее за стекломНо в злые морозыВхожу в эти двериСловно в сад июльских цветов.Голос у него, как у пидараса. Я выкидываю бычок в палисадник под окном. Иду в комнату, включаю "Кино" — "Звезду по имени Солнце".
Пыр делает на турнике выход на одну, спрыгивает, берет с брусьев пиджак.
Я запрыгиваю на турник.
— Сделаешь подъем с переворотом? — спрашивает Пыр.
Я пробую, но не выходит. Делаю выход на одну.
— Сигарету дашь? — спрашиваю я у Пыра.
— У меня — "Астра".
— Хуй с ним, хоть что-нибудь.
Пыр прикуривает спичкой мне и себе, смотрит на окна школы.
— Что, сцышь, что засекут?
— Ничего я не сцу, ясно?
Вместо нескольких стекол в спортзале — куски фанеры. На первом этаже, в слесарной мастерской, пацаны из шестого класса дрочатся с напильниками. Ким, учитель по трудам, сидит за столом.
Пыр затягивается, выпускает дым, лыбится.
— Пацаны говорили, что Белый недавно выебал Кузьмину. На девятое мая погода была заебись, он на Днепр ее повез на своем мотоцикле. Купались там, хуе-мое, потом он пару палок кинул ей в кустах.
— Ну и что с того?
— То, что она тебя на хуй послала, а Белому дала. Потому что у Белого есть мотоцикл, а у тебя — ни хуя.
— А у тебя, по типу, он есть. Значит она и тебе не даст!
Подхожу к продовольственному на Рабочем. Рядом — желтая бочка-прицеп с надписью "Квас". Квас продает молодая баба, я ее раньше не видел. В том году была рыжая тетка с нашего дома.
— Бокал, — говорю я.
Даю ей десять копеек. Она находит в тарелке с мелочью две единички.
— Можешь оставить себе на чай, — говорю я.
— Если бы было больше, я бы оставила. А столько мне не надо.
Я забираю монетки, засовываю в карман штанов.
— Ну, если каждый по столько оставит…
— А при чем тут каждый?
Я отпиваю из бокала, смотрю на нее. Белый халат расстегнут, под ним — майка с глубоким вырезом. Хорошо видна щель между цыцками. В ней болтается золотой крестик на цепочке.
— Ты ведь не с Рабочего? — спрашиваю я.
— А что?
— Ничего. Просто спросил. А как тебя зовут?
— А какая разница?
— Никакая. Просто спросил.
— Ты больше никаких слов не знаешь? Только "просто спросил"? — Она смеется. — Ты что — умственно отсталый?
Я ничего не говорю. Чувствую, как краснеет морда. Она берет книгу — Лев Толстой "Анна Каренина". Открывает, где заложено календариком, начинает читать. Я медленно допиваю квас, думаю, что еще сказать.
Подходит дед с алюминиевым бидоном, ставит его