Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Три литра, — говорит дед.
Продавщица кваса кивает, откладывает книгу, берет бидон. Подставляет под кран, открывает. Дед дает ей мятый рубль. Она отсчитывает сдачу.
Из магазина выходит Бэра — он учился в семнадцатой, закончил десять классов года три назад. Я его редко вижу на Рабочем. Он подходит к бабе, она лыбится.
— Ну что, как идет торговля? — спрашивает Бэра.
Она закрывает кран, отдает деду бидон. Я ставлю пустой бокал на столик.
Сидим на заднем крыльце школы. Жуня купил в ларьке газету "СПИД-инфо". Он читает:
— …использование куннилингуса в периоде…
— Чего? — перебивает Пыр.
— Кун-ни-лин-гу-са.
— А что это?
— Это — когда мужик лижет бабе пизду. Ты, бля, не перебивай. Или сам хочешь читать? … использование куннилингуса в периоде предварительных и заключительных ласк, а также в случае снижения эрекции у мужа нужно признать физиологичным при том условии, что эта ласка входит в диапазон приемлемых ласк как мужчины, так и женщины…
— По типу, бабы лижут друг другу? — спрашиваю я.
— …приверсией же куннилингус считается лишь в том случае, если женщина, живя с полноценным мужчиной, предпочитает куннилингус нормальному коитусу, а также если он производится не мужчиной, а женщиной — сапфизм — или животным — зоофилия.
— Ебать в рот, да? — говорит Пыр. — Животным, бля… Серый рассказывал, он смотрел кино, и там кот бабе лизал пизду…
Жуня читает дальше:
— Продолжительность полового акта для каждой брачной пары колеблется в большом диапазоне — от одной-двух минут до получаса и больше. Мы наблюдали одну девятнадцатилетнюю суперпотентную студентку…
— Какую? — переспрашиваю я.
— Супер-по-тент-ную.
— И что это значит?
— Откуда я знаю? Я тебе что, профессор по ебле? Дальше будете слушать?
Мы с Пыром киваем.
— Мы наблюдали одну девятнадцатилетнюю суперпотентную студентку, которая в течение одного коитуса имела три-четыре, а иногда и до десяти оргазмов. Она жаловалась, что ее сорокалетний друг…
— Ебаный в рот, сорокалетний хуй — и молодую бабу ебет, да? — говорит Пыр.
— Все, заебался я вам читать. — Жуня складывает газету, сует в карман пиджака.
— Дашь потом почитать? — спрашивает Пыр.
— Не дам. Ты обдрочишься.
По улице, за забором школы идет Неведомская из "а"-класса. Рука у нее забинтована — там, где манжет платья.
— Знаете, что с ней было? — спрашивает Пыр. — Короче, Сэм ей передал записку…
— Какой Сэм? — спрашиваю я.
— Ты что, Сэма не знаешь? С двадцать восьмой, в одиннадцатом классе. Специально пришел к нам в школу и малого какого-то послал передать записку. А Неведомская, дурная, прочитала и оставила на парте. Начинается урок — у них Крылова по физике, а Крылова — это сука, пиздец. Взяла, короче, записку, и прочитала всему классу. А Сэм ей там написал, что, если она ему даст, то он заплатит ей триста рублей. Может, словами другими, но смысл такой. Столб говорил — Неведомская вся стала белая, пиздец, схватила сумку — и, на хуй, из класса. А потом пришла домой, взяла лезвие и хуйнула по венам. Только батька ее был дома, он вызвал скорую…
— Прикиньте, она реально дурная, — говорю я. — Что там такого в этой записке? Мало что кто кому предлагает?
— А ты б на ее месте поебался за триста? — спрашивает Пыр.
— Что значит — на ее месте?
— Ну, если бы ты был бабой?
— Я же не баба…
— Триста — не так уж и много, — говорит Жуня. — Тем более, может, она еще целка. Это должно по-любому дорого стоить — бабе целку сломать!
— Да, скорей всего.
— А что потом было? — спрашиваю я.
— Что — потом?
— Ну, Крыловой дали пизды? Это ж, по типу, из-за нее вся хуйня получилась…
— А что ей сделают? — говорит Пыр. — Но она, конечно, сука, да? Хули было, бля, читать всему классу?
Еду один на велике вдоль железной дороги. Пыр — в деревне, Жуня поехал с родоками в город.
Рабочий остался сзади — крайние дома сто семьдесят "а" и сто семьдесят "б", архив, автоколонна. За железной дорогой — уже Тишовка. Коровники, силосные башни, громоотвод.
Я заезжаю в лесополосу, кидаю велик, вынимаю из кобуры сигареты. Подкуриваю. Со стороны Буйнич едет пассажирский поезд. "Ленинград-Одесса".
По стежке со стороны Рабочего идет баба, которая продавала квас. Она — в "пирамидах" и ярко-салатовой кофте. Видно, живет на Абиссинии. Меня она не видит, переходит железную дорогу.
Днем был дождь. На тропинку вылезли улитки. Я давлю одну. Остается слизкая гадость и осколки раковины.
Хрустит ветка. Я оборачиваюсь. Мужик в пиджаке. Лет, может, тридцать пять или сорок.
— Привет, пацан, — говорит он. По голосу слышно, что он — бухой. — Э, пацан, ты знаешь, что скоро все накроется пиздой?
— Что накроется?
— Все. Ты что, тупой? Ты не видишь, что кругом творится? Союз скоро, на хуй, развалится. Ты что, телевизор не смотришь? Ебаная, бля, Эстония, ебаная Латвия. Независимости, суки, захотели! Выходим из состава Союза ССР! Декларация, бля, независимости! Забастовки!
— Мне все это по хую.
— Что значит — тебе по хую? Ты не понимаешь, что это по всем по нам ебнет? Тебе по хую. Прибалтика выйдет из СССР, потом — Украина. Хохлы ведь тоже пиздят уже — суверенитет, хуе-мое. С кем мы останемся? С чурками сраными? Да тебе объяснять бесполезно…
Мужик машет рукой, распахивает пиджак, достает из кармана бутылку чернила, заткнутую газетой. В ней — почти половина.
— Хочешь ебнуть?
Я киваю. Мужик вытаскивает газету, бросает в траву, присасывается к бутылке. Передает ее мне. Я отпиваю.
— Только не все, — говорит мужик. — Мне оставь…
В начале Моторной вижу Ольку Соколовскую — она идет впереди меня, в джинсовой вареной