Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Нет.
— А предыдущие главы?
Я кручу головой.
— Почему?
— Потому что неинтересно.
— А что тебе тогда интересно?
Я молчу.
— Нет, ты расскажи всем нам — что тебе интересно? Сидеть на остановке, семечки грызть, шелуху под ноги сплевывать? Это тебе интересно? Музыку иностранную слушать — это тебе интересно? Фильмы смотреть, которые кроме детей до 16 лет — это тебе интересно? А потом мы удивляемся, что молодежь у нас такая, собирается в банды, терроризирует людей, преступность растет…
— А какая связь между тем, кто какую музыку слушает, и преступностью? — спрашивает Ходырева.
— Очень даже большая. Очень жаль, что ты, Ира, этого не понимаешь. Буржуазная культура и импортная музыка ни к чему хорошему не приведут. Наши враги всеми силами пытаются развратить нашу молодежь, увести ее с пути строительства коммунизма. Причем методы их становятся все более изощренными. Если раньше они действовали через свою музыку, то сейчас используют и наши, так называемые андерграундные группы. Вот вы знаете, например, что в Америке есть целый научно-исследовательский институт, который пишет песни для запрещенных советских групп, а они их выдают за свои?
— Лариса Сергеевна, вы говорите сейчас полную чушь, — говорит Ходырева. — Ни один разумный человек в такое не поверит. Вы забыли, какой сейчас год? Забыли, что запрещенных групп больше нет?
Русица краснеет, открывает рот, ничего не может сказать. Мы все хохочем.
Русица орет Ходыревой:
— Вон из класса! Ты знаешь, что за твое поведение тебе не дадут медали? Тебе поставят удовлетворительное поведение, и ты никуда не поступишь! Пойдешь в ПТУ или в лучшем случае в техникум!
— Не волнуйтесь, не пойду. Я тогда поеду в Москву и стану там проституткой. В гостинице "Космос".
Ходырева сует в сумку дневник, критику и хрестоматию. Выходит из класса, хлопает дверью.
— Садись, Сакович. Два, — говорит русица.
Сидим с Жуней за крайним столом в столовой — взяли в буфете по коржику и по стакану компота. Рядом обедают малые — жрут подгоревшую рыбу с раскисшим пюре и склизким соленым огурцом.
— Вчера Наташкина подруга из Германии приехала, — рассказывает Жуня. — Ленка. Ты ее видел у нас тогда, помнишь? Она к Наташке приходила перед дискотекой…
— А как она в Германию попала?
— От института. Канцлер Коль договорился с Горбачевым, что будет приглашать студентов — чтобы посмотрели на Германию, на немцев, типа. Взяли тех, кто немецкий знает и учится без троек. Ну и общественная работа — всякое такое. А Ленка эта — или комсорг, или профорг, я точно не знаю.
— А Наташку твою почему не взяли?
— Она ж в двадцать восьмой училась, там — английский. Короче, Ленка ей рассказала — в Германии охуенно. Все живут в своих домах, но не таких, как у нас, а в нормальных — все удобства, две ванны, два туалета, все пиздато. И гараж на несколько машин, потому что у каждого своя тачка. "Мерседес" или "Фольксваген". В магазинах есть все. Колбаса любая — может, двадцать разных видов или тридцать. Сыр — то же самое.
— А что она привезла?
— До хуя всего. Джинсы вареные, куртку кожаную. Наташке — помаду в подарок.
— А на продажу?
— Кинься ты, какую продажу? С собой денег нельзя было брать, а там им выдали марок по триста. Только себе на шмотки хватило.
На дискач пришли своей компанией: я, Пыр, Серый, Кацап и еще два пацана с их хабзы. Серый с Кацапом взяли две банки чернила, мы его выжрали из горла на крыльце.
Танцуем своим кругом под какую-то хуйню типа "Ласкового мая", но мне по хую.
На медляк я приглашаю Соколовскую из десятого "б" класса. Танцевать я не умею, но мне поебать. Главное, что она ко мне прижимается цыцками. Я боюсь, что у меня встанет хуй и она это заметит.
Медляк кончается. Я говорю ей:
— Пошли покурим.
Мы спускаемся по лестнице. Она берет в гардеробе куртку. Выходим на крыльцо, я даю ей сигарету. Прикуриваю спичкой себе и ей.
— Я в ту субботу ездил за район, — говорю я. — Постелили Ветрыʹ. Я сам одного пацана хорошо отработал. Его, наверно, в больницу забрали.
Соколовская улыбается. Хлопает дверь. Я поворачиваюсь. Это — Мэня.
— Малый, ты что, охуел? Хули ты к моей бабе лезешь?
— Я к ней не лезу. Мы просто вышли курить…
Мэня бьет мне в солнышко. Сигарета падает. Я приседаю, кашляю. Нога прилетает в нос. Я валюсь на спину. Мэня подскакивает, начинает гасить ногами, стараясь попасть по морде или по яйцам. В носу что-то хрустит.
Соколовская хватает Мэню за руки, орет:
— Он не лез ко мне! Я тебе клянусь — он не лез ко мне! Я клянусь!
Я вырубаюсь.
Встаю с кровати, сую ноги в тапки. Хватаюсь за ржавую спинку кровати. На кровати напротив читает книгу, обернутую в газету, старый жид Фанштейн. Другие мужики еще спят. Болит нос и бок: сломано ребро.
Дохожу до туалета. Сцу в обмазанный говном унитаз. В нем плавает бычок от сигареты без фильтра — "Астры" или "Примы". Воняет говном и сигаретами.
Смотрю на себя в грязное зеркало. Видон — пиздец: вся морда в синяках, на носу — повязка в черной засохшей крови.
Блядь, как я хочу разбить Мэне ебало. Не, лучше его пописать.
Кустареву — толстому лысому мужику — принесли маленький телевизор "Юность". Смотрим "Утреннюю почту".
Поет Пугачиха:
Когда-нибудь я стану лучшеИ мудрее, чем теперь,И, кинув взгляд с высотУже прошедших лет…Она — в плаще, в белой рубашке и с черным галстуком, потом — в черных колготках и блестящей шмотке.
— Что она тут пиздой кхутит, стахая уже, — говорит Фанштейн. — Хули нам на нее смотреть? Лучше бы молодых показали.
Колян — старый