Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Какой еще долг?
— Так, пацану одному в карты проиграл.
— В карты? Додуматься до такого — в карты. Ты ведь ничего не зарабатываешь еще сам… Как ты мог? Причем такую сумму! Ты знаешь, какая у меня зарплата? Знаешь, что нам с тобой на нее надо жить?
— Ты алименты получаешь…
— А при чем здесь это? Пятьдесят рублей — это все равно большие деньги. Это — повышенная стипендия в институте.
— Ну, так получилось…
— Как получилось? Разве можно играть в карты на деньги?
— Ну, не надо мне морали читать. Если можешь, то помоги. А если нет…
— А если нет, то что? Украдешь у меня эти деньги? Ты и на такое способен?
— Не знаю.
— А не хочешь в Минск позвонить, отцу? Пусть он тебе хоть раз поможет, кроме алиментов.
— Не буду я ему звонить.
Звоню в квартиру Жуни. Открывает сестра. Она накрашена, в черной юбке выше колена и красной кофте.
— Привет. Заходи, — говорит она. — Родоков нету дома.
От нее пахнет вином и духами. Я захожу, снимаю куртку и туфли — "Белвест", мама летом купила в ГУМе. Смотрятся почти как саламандеры.
На кухне сидит подруга Наташи, — тоже накрашенная, курит. Она смотрит на меня, говорит:
— Привет.
Я киваю, захожу в комнату. Жуня смотрит телевизор. Он живет в этой комнате с родоками, у Наташи — своя. Телевизор у них — как у нас, "Горизонт Ц240".
— Они что, бухают?
— Да, подруга Наташи принесла бутылку вина. Мне тоже налили. Собираются на дискач в свой институт.
— Пошли на наш дискач — в школу.
— Неохота. Хули там делать?
— Как — что делать? Может, снимем кого.
— Кинься ты — кого ты там снимешь? Там — одна основа. А Пыр что, не пойдет?
— Не. Поехал с родоками в деревню. Пошли, хули ты ломаешься, как целочка?
— Говорю тебе — не хуй там делать.
— Ну, как хочешь.
Поднимаюсь на третий этаж, захожу в актовый зал.
Ебашит музыка — я не знаю, что за тема. Что-то нерусское. Но не "Модерн токинг" и не "Джой", а других нерусских групп я не знаю.
Не вижу никого знакомых. Одни только бабы и пацаны из десятых и одиннадцатых классов. Все танцуют своим кругом. Влезать к ним — ну, на хуй.
Сажусь на стул у стены, рассматриваю баб. Некоторые — заебись: в коротких вареных юбках, с начесами, накрашенные.
Песня кончается, начинается медляк.
Я иду на улицу. На крыльце стоят старые пацаны — Зеня, Белый и два других, я их не знаю.
— Привет, малый, — говорит Зеня, сует мне руку. Я здороваюсь со всеми четверыми.
— Сигареты есть? — спрашивает Белый.
Я достаю пачку "Столичных", они берут по одной. Я тоже закуриваю.
Зеня достает из кармана куртки бутылку чернила. Срывает ключом пластмассовую пробку. Отпивает сам, передает другим. Белый хочет дать бутылку мне, но Зеня забирает.
— Зеня, дай бухнуть, — говорю я. — Я ж вам дал сигареты…
— Ну и хули с того? Хочешь, я тебе счас по ебальнику надаю?
— Не, малый, не в обиду, — говорит Белый. — Мы б тебе налили. Просто самим мало. Бутылка на четверых — это хуйня. А больше нет.
Мамы дома нет — она поехала к подруге, тете Люсе.
Я включаю магнитофон — кассету, которая там была. "Наутилус". Подпеваю:
— Эта музыка будет вечной, если я заменю батарейки, эта музыка будет вечной, если я заменю батарейки!
Я вспоминаю баб на дискотеке, и у меня встает хуй. Я начинаю дрочить.
— Фильм — хуйня, — говорит Пыр. Мы с ним выходим из "Родины". — Надо было в "Октябрь" пойти. На "Туристы развлекаются". Он для взрослых. Там, может, хоть бабу голую показали бы…
— Нас бы не пустили.
— С чего ты взял, что не пустили бы? Сказали бы, что нам уже шестнадцать — и все. Как они проверят? А это кино, бля, поебень. Только что французские менты такие ж долбоебы как и наши, да?
Мы проходим третью школу, музей, старое здание пединститута. Впереди идут две бабы — им примерно по столько лет, как нам. Из-под курток торчат школьные платья.
— Вы не скажете, сколько время? — спрашивает Пыр.
— А пооригинальнее ничего не придумаете? — Одна смотрит на нас. У нее в ушах — золотые сережки.
— А что вам надо оригинального?
— Ничего. Мы не хотим с вами знакомиться, понятно?
Они поворачивают в Пожарный переулок.
У магазина "Игрушки" стоят три пацана, зырят на нас. Один подходит.
— Э, с какого района?
Пыр бьет ему по яйцам. Мы рвем когти.
— Стоять, на хуй! — орут они сзади. — Вам пиздец!
На остановке у "Юного техника" я чуть не въебываюсь в какую-то бабу. Она орет на меня:
— Куда ты летишь? Сейчас милицию позову!
Я бегу дальше. Пыр — впереди метров на десять.
На Орджоникидзе он запрыгивает в тралик — в последнюю дверь. Я — за ним. Дверь закрывается. Тралик трогается. В окно мы видим тех хуев, крутим им фиги. Они что-то орут, трясут кулаками.
— Заебись я ему ебанул, да? — спрашивает Пыр.
— Да, охуенно.
— Так и надо эти ебаных пионеров, да?
— Только сейчас нам с тобой в город лучше не ездить…
Тралик останавливается на Быховском базаре. На лавке спит пьяный дядька. Он обосцался, под лавкой — лужа его сцулей.
— Пацаны, бля, некоторые старые говорят, что водка — самое лучшее, что нет ничего лучше водки, —