Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон
Ее комната была в северной оконечности дома, под скатом крыши, а из окна открывался вид на море. Было умопомрачительно свежее июньское утро, солнечное, с белопенными волнами. У самого мыса Сегюльнес неизвестный барк, вооружившись парусом, сражался с морским бризом.
Она споро взялась за дело: под сорочкой у нее ничего не было, а он ничего с себя не снял, лишь спустил штаны; они неистово целовались. Здесь требовались взвешенность и быстрота: люди могли вернуться в любой момент, а Магнус Пустолодочный вообще находился от них на расстоянии одного огорода – они нарочно дразнят судьбу? Она заполнила его рот своим языком и стала играть пальцами на его инструменте словно заправский виртуоз. Она была лиха на любовный труд и знала толк во всех утехах плоти. Даром что она выглядела как обитательница мира деревянных жилищ и носила пышные наряды – без одежды она являла собой одно сплошное сладострастие; она за считаные минуты скрылась в дреме блаженства, а он лишь проводил ее взглядом. Она уже научила его, как с ней обращаться, и он знал, как подарить ей полное наслаждение, когда сам попал в цель. Это был совершенно особый способ, который стоило бы описать здесь в деталях, если бы это не было запрещено недавним законом о защите личных данных.
В начале он просто боготворил эту ее страсть – а сейчас, к своему удивлению, начал испытывать к ней отвращение. Все эти виляния задом, плескания грудями, все эти лоном пахнущие, соками истекающие сладострастные пляски, все, чего он так желал в свои тысячи одиноких ночей, все это роскошество, о котором когда-то грезил бедняк-лачужник, – все это сейчас стало для него затянувшейся бессодержательной игрой. Он-то думал – это любовь, да и сама любовь, видимо, думала, что это и есть она, а сейчас оба поняли, что это не более чем плотью потрясающая суетность. Он почитал ее издалека, словно земную богиню любви, прекраснейшую женщину во всем фьорде. Он желал ее, потому что на общественной лестнице она стояла выше него. Так далеко, что не дотянуться. Но он ее и не любил – он лишь хотел ее любить, и хуже того: хотел, чтоб ему позволили ее любить! И вот – все это он получил, совершенно неожиданно и, скорее всего, по какому-то недоразумению (она приняла его, как принимают лекарство от любовной тоски?) – и сейчас ему предстояло расхлебывать эту сладостно-горькую кашу.
Когда случается самое лучшее – это хуже всего.
Сейчас ему стало ясно, что все это – просто-напросто половая жизнь, черт бы ее побрал. Стократный разврат треклятый. Но все-таки… Он не мог даже понять, как мог пресытиться плотскими наслаждениями, и уж тем более – как они могли ему опротиветь.
Она почувствовала, что упускает его, и это застало ее врасплох. Она считала, что в один прекрасный день сама бросит его после короткого страстного романа, а со временем объявится другой капитан, другое значительное лицо, важная персона, а до тех пор у нее будет этот пригожий бедняк, паренек, юный конфирмант на ее собственной свадьбе. Он, конечно, и верный, и способный, и надежды подает – но она не могла прогуливаться с ним по овечьим тропкам городка, ни в коем случае – учитывая, как он одет, у него даже брюк не было, только такие вот портки, он ей не ровня, преподобный Ауртни и слышать о таком не захочет, тем более что она состоит в браке в Норвегии. И почему это он не моется? Он сам говорит, что моется два раза в год. То есть всего в жизни он принимал ванну тридцать восемь раз.
Постепенно они сравнялись, она перестала думать о том, что у них разный возраст, а разница в имущественном положении оказалась отброшена вместе с его одеждой, хотя запах никуда и не делся. Правда, последний ей не особо мешал, потому что свидания нашей пары обычно проходили вне дома. Ее ночи с ним были более страстными, чем с другими, разговоры – более задушевными, а еще они оба были одной национальности (правда, у Сусанны был отец датчанин). Она начала залучать его в свою собственность, первым шагом было – пригласить его к себе, но случай все никак не подворачивался, только сейчас представился – а сейчас, видимо, оказалось уже поздно. Его мысли были уже не с ней. Тело еще оставалось – да только нет ничего мучительнее, чем когда сердце бьется без сердечности.
Она исполнила все его мечты – их у него больше не было. Счастье – зверь загадочный: оно долго живет при голоде, становится сильнее от бескормицы, расцветает от крохотной подачки – но, если дать ему насытиться вдоволь, оно чахнет и умирает. Им оставалось пройти вместе последние метры, и она это понимала, но все же не знала других способов, чем заходить все дальше в плотских утехах, выколдовывать новые способы, скрести по сусекам опустевшего чертога любви, выкапывать последние крохотки в надежде вновь заполучить его. Отчаяние – яд для всякой любви.
По окончании совокуплений он молча лежал, полностью одетый и слегка вспотевший, и пристально смотрел на серо-голубую деревянную стену, точно ждал предлога, чтоб уйти, какого-нибудь шума внизу. Она гладила его по волосам, уху, и во всех ее движениях чувствовалась неуверенность, его это раздражало.
– Работницам еще не пора возвращаться? – наконец спросил он.
– Ах, да даже если они тебя и увидят – мне плевать.
Он резко вскочил и посмотрел на нее с сожалением (еще один яд) и поднял брови, словно разводные мосты любви, и между ними проплыл корабль – из этого узкого канала на простор моря.
Он простился с нею у черного хода, поспешно, словно уходя от опасности, завернул к переднему фасаду дома – и кто же там стоял на крыльце? Не кто иная, как Бирте! Следующая. Как будто она взяла номерок в очереди и ждала его – такая спокойная и датская.
Глава 28
Бирта – светлота
– А пастора нет дома,
Ознакомительная версия. Доступно 32 из 161 стр.