Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

– А вы на лето уже на работу нанялись? – спросила она потом. Они уже дошли до ее двора, она остановилась и повернулась к нему мягким разворотом корпуса.

– Нет. Да. В общем… не знаю.

Подобные ответы относились к числу того, что так очаровывало иностранцев в исландских нравах. Этот народ был способен на один и тот же вопрос дать семь разных ответов, при этом совершенно не противореча себе! Впрочем, при более тесном знакомстве с этим явлением многие норвежцы, а равно и представители других наций, все больше раздражались от такой расплывчатости ответов наших соотечественников. Но Бирте лишь ласково поморгала и на прощание задала вопрос:

– Вы не хотите летом поработать на моего папу?

От таких предложений не отказываются – даже если ты уже завербовался к Сёдалю, а Кристмюнд к тому же напомнил тебе про договоренность, сделанную минувшей осенью, – правда, Гест тогда не воспринял ее всерьез: не представлял он себе Кристмюнда на селедочном промысле.

– А почему бы и нет!

– Я с ним поговорю, – сказала она и улыбнулась ему так неотразимо, что он не мог расценить эту улыбку иначе, чем обещание чего-то большего. Затем она взошла на недавно построенное некрашеное крыльцо, а он остался стоять на площадке, еще не успевшей превратиться в двор. Он не понимал – ей-богу, не понимал! – сколько у него ног и которой из них сделать шаг. В его груди поднялся туман тщеславия, так что внутри его всего бросило в жар, эти испарения соединились с постельным потом, который выступил еще в Возвышенном и до сих пор не высох внутри его одежды. Во что он влип? В кого он превратился? В хладнокровного соблазнителя? А может, ему наконец улыбнулась удача?

Работницы нашли ее на полу под лестницей. Она оттуда упала? Она дышала, но была в обмороке. Они перевернули ее на спину, подложили подушку, но саму пострадавшую так и оставили на полу, стали разговаривать с ней, принесли воды и побрызгали на красивый лоб и бледные щеки. Но все напрасно.

Одна из них сбегала за Магнусом Пустолодочным, и он тотчас поднял Сусанну с пола и унес в Лимб – свой домик за огородом, положил ее там на свою собственную кровать в своей маленькой тесной комнатенке. Норвежка Стейнхетта, выпучив глаза, наблюдала за этим из низенького дверного проема. Он велел ей согреть воды, и она тотчас скрылась в кухоньке – настолько крошечной, что там помещался только один человек, который мог стоять у незамысловатого агрегата для готовки, работавшего на дерне и угле. Горбатая фигура этой женщины, казалось, была создана специально для этого помещения, где потолки были настолько низкими, что голова нависала над единственной кастрюлей или котелком, влезавшим на конфорку.

Работница по имени Сигрид пришла проведать Сусанну, но Магнус с руганью погнал ее из своего дома, захлопнул за ней дверь и запер. Когда Стейнхетта, с чашкой кипятка в руке, сунула свой злополучный длинный нос в двери к хозяину, то в полумраке комнатки без окон ей представилось удивительное зрелище: ему каким-то образом удалось очистить женщину от одежды, верхняя часть ее тела была нага, белоснежные груди покоились каждая со своей стороны чуть более розовой грудной клетки, а Пустолодочный водил по ним руками, неистово гладил и буквально облизывался, сидя возле женщины на дальнем краю кровати.

Сусанна по-прежнему была в забытьи.

Стейнхетта некоторое время глазела на происходящее с отвисшей челюстью, так что ее горб слегка напрягся, – но вот Магнус почувствовал ее присутствие и велел ей убираться прочь одним лишь взглядом – острым колючим взглядом, который говорил сразу все: мол, мне вообще-то наплевать, что ты тут глазеешь, ты для меня, как и для других, пустое место, но убирайся-ка лучше, коровища норвежская, рожа овечья, которой в скважину черти нахаркали, смотри-ка: она гораздо красивее тебя, а ты – горбатка, скотинка кухонная, поставь-ка чашку на стол, а сама выматывайся, дай мне насладиться грезой, которая каждую ночь нисходила ко мне. Да слушайся, кому говорю!

При этих невысказанных словах Возвышенская дама очнулась и кое-что пробормотала, до того, как поняла, где она, пристально посмотрела на Магнуса, затем на женщину. Сусанна издала бессильный стон и попыталась приподняться в кровати, но беловолосый тотчас зажал ей рот и повалил обратно на подушку. А затем произнес сквозь стиснутые зубы:

– Теперь ты моя гостья.

Вот он уже молотком стучать начал, небось, мастерит что-то. Дай-ка я лучше выйду. Ой, да он, никак, дверь запер? Быть того не может! Хотя нет, и впрямь заперто. Где же моя Каттен, кисонька? Ну вот. Тогда я просто в гостиную уйду. Жаль, что там дверь толком не закрывается. Вот так! Ага, вот ты где, Каттен! Входи-ка. Да, шум тут ужасный. Присядем-ка у восточного окна. Нет, не уходи, Каттен, вернись! Вот я сяду и стану смотреть в окошко. Как же он громко молотком своим стучит! А день-то какой погожий. Когда в Исландии светит солнце – то оно сквозь все просвечивает! Деревьев-то здесь вовсе нет. А значит, и тени нет. В окне переплет четверной. В двух из этих четвертинок – гора. В еще одной четвертинке корабли, еще в одной дома. Господи, скорее бы на засолку сельди, тогда у меня будет о чем думать вместо того, чем у меня обычно занята голова. А все же он человек хороший, отзывчивый. Только вот сдержать себя не может. Надо мне о нем лучше заботиться. А я и не знала, что тот дом изнутри запирается. Ой, ей больно? Пусть она там поосторожнее. Плохо, что Ингер, сестра, так и не получила моих писем. Ей ведь это необходимо. Надо же, как у нас с ней судьба сложилась: между нами теперь целый океан. Ах, ну что такое: шум стал еще сильнее! А ведь Магнус отнес мои письма в Возвышенное, и фру, то есть, извините, мадама, их взяла, сказала, что передаст их на корабль. Боже мой, какая эта Вигдис, должно быть, несчастная! Я никогда не видела у нее на лице улыбки. А может, мне самой эти письма на корабль отнести? Да только он узнает – рассердится. Ой, как же она кричит! Вот нечего женщине делать там, где молотком машут!

Гест по-прежнему стоял