Антиглобализм на тропе войны. Борьба против нового мирового порядка - Александр Лозье

Третий тип, тот, который на самом деле попал в заголовки, – это действия анархистов из «Чёрной автономии». Пока полиция была отвлечена маршами и гражданским неповиновением, происходившими в других частях города, анархисты (действуя через похожую, но гораздо более скрытую сеть связи) собрались в фешенебельном торговом районе Сиэтла. В чёрных толстовках, с лицами, закрытыми чёрными банданами или балаклавами, и вооружённые молотками, рогатками и бейсбольными битами, они угрожающе бродили по торговому району. Проходя мимо таких магазинов, как Starbucks, Nike и Gap, несколько участников выходили из толпы и разбивали витрины. Затем они исчезали обратно в анонимную толпу.

Как и большинство американцев в то время, я не мог понять, кто эти люди и что ими движет. «Анархия» была словом, почти не имеющим для меня значения. Если бы меня прижали, я не смог бы объяснить разницу между «анархизмом» и «терроризмом», «безумием» или «хаосом». Анархисты, как я полагал, были людьми, которые хотели всё разрушить, разжечь хаос и смятение и превратить мир в выжженную, ужасающую пустошь. К сожалению, образы из Сиэтла не пошатнули моих предположений – по крайней мере поначалу.

Массовые протесты в США против вторжения в Ирак, 2003 год

В своих поисках в интернете я наткнулся на нечто вроде манифеста, написанного некоторыми участниками «Чёрной автономии», под названием «Коммюнике Чёрной автономии», в котором предпринималась попытка разъяснить мотивы и философские основы их действий.

«Мы утверждаем, что уничтожение собственности не является насильственным действием, если только оно не уничтожает жизни или не причиняет боль в процессе, – писали они. – Согласно этому определению, частная собственность – особенно корпоративная частная собственность – сама по себе бесконечно более насильственна, чем любое действие, направленное против неё».

По сути, уничтожение ими собственности было актом протеста против «по своей природе насильственной» системы корпоративной частной собственности, олицетворяемой крупными транснациональными корпорациями вроде Nike или Starbucks, которые использовали свою власть, чтобы порабощать рабочих в форме низкооплачиваемой заводской работы («потогонки»), а также уничтожать окружающую среду из-за своей ненасытной потребности в природных ресурсах.

Я не был немедленно убеждён, но, безусловно, был заинтригован. Коммюнике было хорошо написано, доходчиво и уверенно. Я не мог отрицать, что в их действия было вложено гораздо больше мысли, чем я предполагал. Они упомянули писателя по имени Джон Зерзан, с которым их связывали многие журналисты. «Ходило много слухов, что мы последователи Джона Зерзана, автора-анархо-примитивиста из Юджина, который пропагандирует уничтожение собственности. Хотя некоторые из нас могут ценить его произведения и анализ, он ни в коем случае не является нашим лидером – ни напрямую, ни косвенно, ни философски, ни как-либо иначе». Я никогда не слышал о Джоне Зерзане, но даже это отрицание разожгло во мне глубокое любопытство, за которым я буду гнаться долгие годы.

Оставив в стороне моё любопытство, я всё ещё не мог идентифицировать себя с анархистами, которых считал антиподом того движения, которое искал с тех пор, как впервые услышал саундтрек к Вудстоку. Марширующие, с другой стороны, не вдохновляли меня достаточно. Участники ненасильственных протестов, занимавшиеся гражданским неповиновением, блокировавшие перекрёстки и фактически сорвавшие заседания, были – как сказала бы Златовласка – «в самый раз».

По правде говоря, мне потребовалось некоторое время, чтобы перейти от вопросов «что» и «как» к тому, который большинство людей сочли бы наиболее важным: «почему». Эти вопросы и различные степени ответов на них должны были прийти со временем. Но истина заключалась в том, что что-то притягивало меня на подсознательном уровне к этому новому движению. Я никогда не сомневался, что справедливость на их стороне. Я понимал, что на кону стояли в основном две проблемы – права рабочих и окружающая среда. Хотя я никогда не задумывался об этих вопросах слишком много в своей жизни до этого момента, мне не потребовалось много времени, чтобы их принять. Я немедленно решил, что такие крупные глобальные организации, как ВТО, – это зло, а по ходу дела я разберусь, почему.

Ближе к концу семестра в газете «Мегафон» (нашей студенческой газете) вышла статья о четырёх студентах нашего университета, которые отправились в Вашингтон, округ Колумбия, на протесты против МВФ и Всемирного банка, проводивших там свои заседания. Протестующие надеялись повторить Сиэтл и сорвать мероприятие. По оценкам, 20 000 протестующих наводнили Вашингтон. Как и в Сиэтле, многие тысячи маршировали, меньшее количество тысяч смыкало руки и образовывало заграждения на улицах, и ещё меньшее число попадало в заголовки, участвуя в «Чёрной автономии».

Я прочитал всё, что мог достать, касающееся протестов против МВФ / Всемирного банка, которые протестующие назвали «A16» (16 апреля). (Аналогично самые масштабные акции в Сиэтле, прошедшие в ноябре предыдущего года, назывались «N30». Это соглашение об именовании крупных «акций» сохранялось на протяжении многих лет.) В то время как протесты в Сиэтле стали для меня первым указанием на подпольное движение, протесты в Вашингтоне заставили меня осознать, что это, вероятно, станет повторяющимся явлением, и мне нужно в него включиться.

Основываясь на моих изысканиях в интернете, следующая «акция» должна была состояться в Филадельфии во время Национального съезда Республиканской партии с 31 июля по 3 августа. Я хотел поехать, но, разумеется, не один. Я написал электронное письмо автору статьи в «Мегафоне» Дину, который также был одним из четырёх участников в Вашингтоне. Я спросил его, планирует ли он отправиться в Филадельфию тем летом на протесты против съезда Республиканской партии. Он ответил через час, что не слышал о протестах, но определенно хочет поехать.

Я встретился с Дином в те выходные в «Корува Милкбар». Он был на два года младше меня, тогда ещё первокурсник. Он был высоким и стройным, но мускулистым. У него были тёмные волосы и брови, смуглая кожа и угловатые черты лица. Я сразу уловил в нём некую интенсивность и серьёзность. Хотя у него была определённая склонность к дурашливости, я узнал об этом гораздо позже. Наша первая встреча была целиком деловой.

Он дал мне более глубокий анализ A16 и объяснил, почему, по его мнению, эта акция не увенчалась успехом. Как и я, он полностью поддерживал тех, кто занимался ненасильственным гражданским неповиновением, особенно блокадами. Он считал, что цель этих «слётов» должна заключаться в том, чтобы физически помешать проведению заседаний, а не просто маршировать много километров под палящим солнцем