Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

— Это ты так извиняешься?

— Вот заноза.

После того как под тяжелыми шагами Элтона — он всегда топал, как слон, — недовольно проскрипели половицы, а затем и ступеньки лестницы, стало слышно раздававшееся снизу пение. Лиза отогрелась и как ни в чем не бывало радовалась теплу. Необычные для дома, привыкшего к мужским голосам, звуки беспечно обживали чужое пространство. На кухне они смешались с шипением желтого немецкого масла на сковороде, которое колдовским образом соединяло бекон и яйца в живописное полотно яичницы. Потом к ним присоединился хрустящий бас кофемолки, извлекающей из коричневых колумбийских зерен горьковатый, возбуждающий ноздри запах, а затем и перезвон тостера, вытолкнувшего из своей раскаленной утробы подрумяненные ломти хлеба.

Этот апрельский день, начавшийся так необычно, был к тому же еще и весьма знаменательным, каким бывает первый день после пасхальной ночи. С разных сторон — из-за поворота дороги, ведущей в утыканный католическими и протестантскими храмами Оберштадт, из-за реки, где виднелся крест православной церкви, высящийся над крышами домов молокан, и дальше, поверх небольшой горы, за которой построили свой поселок армяне, бежавшие от какого-то очередного преследования, — отовсюду доносились звуки звонивших на разный манер праздничных колоколов. И только в доме евреев-ортодоксов, одиноко торчащем внизу в долине, было в этот день все как обычно. Евреи, понятное дело, жили по другому летоисчислению, в каком-то своем шеститысячном году, и варварскими обычаями высокомерно брезговали, опасаясь испортить свою истинную веру. А вот почему ни Сима, ни Элтон не хотели исповедаться в какой-нибудь ближайшей кирхе, этот факт они никогда не обсуждали. Хотя, возможно, в глубине души они наверняка общались со Всевышним, тем не менее друг перед другом старались почему-то выглядеть надменными атеистами, считающими, что все повороты судьбы, все ее радости и огорчения зависят только от них самих.

Но сегодня за их столом оказалась сверкающая чистотой и свежестью Лиза, которая очень хотела настоящего праздника.

— Сима, вы знаете какую-нибудь молитву?

— Что? Зачем это вам?

— Мама за праздничным столом всегда молилась.

— Я не ваша мама. Мы будем сегодня завтракать?

— Я вас обидела?

— Вы?

— В самом деле, Сима, — сказал Элтон, — ты мог бы быть и повежливее с ребенком.

Сима с неподдельным интересом взглянул на своего друга:

— Ты это серьезно?

— К вашему сведению, Элтон, — я не ребенок. Мне уже почти восемнадцать.

— Хорошо, что сказали, выглядите вы гораздо старше, — никак не мог остановиться Сима.

— Вот и неправда. И чего вы сердитесь?

Элтон нервно откашлялся и буркнул, сердито наморщив густые кустистые брови:

— По-моему, я припомнил «Отче Наш».

— Какие таланты у нас, оказывается, пропадали.

— Ладно тебе, Сима. По-моему, так: Отче наш иже еси на небеси, да святится имя Твое, да будет воля Твоя, да приидет царствие Твое. — Элтон запнулся, помолчал немного и с сожалением пожал плечами: — Это все. Дальше не помню.

Сима был беспощаден:

— Cтарость — это навсегда, друг мой. Мы можем начать завтракать?

После завтрака, который Сима провел подчеркнуто одиноко, молча поглотив пять чашек кофе, наступил час утренней прогулки. Это правило соблюдалось в доме свято, и, оставив Лизу греметь посудой на кухне, хозяева отправились на гору. Туда вел длинный извилистый подъем, который огибал городской парк, а потом резко устремлялся вверх к дальнему лесу на краю обрыва, по пути минуя несколько зеленых пастбищ, усеянных пятнистыми черно-белыми коровами. Сима никак не мог понять, как эти существа, мосластые, бочкообразные, с раздутой молоком перчаткой-выменем, умели спускаться с крутой верхотуры. Не могли же они в самом деле ходить боком или скользить вниз на спине, задрав ноги кверху? Была одна фантастическая идея у Элтона, что это особая порода горных коров, у которых ноги меняли свою длину при спуске, но Симе она казалась слишком неправдоподобной. Во время ходьбы Сима и Элтон обычно много острили по этому поводу или болтали о всякой всячине, но сегодня все было по-другому — они шагали молча, ожесточенно втыкая в землю специальные палки для ходьбы, из-за которых их движение напоминало ходьбу на лыжах. Сима не выдержал первым:

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если она покинет нас сегодня же?

— Сима, ну что же тебе так неймется? Ты можешь потерпеть и не портить прогулку?

— Ты знаешь, что я не люблю гостей, а женщин тем более.

— Она же ребенок.

— Ты вообще-то грудь ее и все остальное видел?

— Ничего особенного.

— Оказывается, ты большой знаток женских прелестей.

— Ты сегодня бешеный какой-то, Сима. Я, между прочим, окончил художественный факультет академии изящных искусств.

— При чем тут это?

— В живописи много обнаженной натуры.

Они поднялись на вершину горы и постояли молча, глядя вниз.

— Сима, — примирительно произнес Элтон.

— Что, дорогой?

— Завязывай с глупостями. Я не по этому делу.

По рельсам, рассекающим город на две неравные части, пролетел пассажирский, битком набитый развеселым, по случаю пасхальных каникул, горнолыжным народом. Потом поезд исчез, нырнув в черную дыру тоннеля, которая проглотила его вместе с перестуком колес и лихим посвистыванием. Вдали вздымались к небу ослепительные шапки снежных вершин, усеянные бесчисленными опорами подъемников и еле видимыми фигурками, отчаянно мчавшимися в сверкающей на солнце снежной пыли куда-то вниз.

Дома было тихо. После бессонной ночи Лизу, видимо, разморило, и она прикорнула на диване в зимнем саду, свернувшись, как котенок, тугим клубочком. Элтон, не обращая внимания на иронические смешки Симы, на цыпочках подошел к ней и осторожно укрыл пледом. Лиза, не просыпаясь, зарылась в него поглубже и вдруг застонала.

— Что это с ней? — спросил Сима.

— Не знаю, но лоб горячий.

— Этого только не хватало. Будь осторожен, может, она заразная. Не дай бог, это сифилис.

— Что ты несешь? Может быть, дать ей аспирин? Как думаешь, поможет?

— Во всяком случае, не умрет сразу.

— Сима!

— Что, Элтон? Что? За меня ты никогда так не переживал.

— Сима, не время.

— Ну и хорошо! Ну и ладно!

Сима убежал наверх, бросился на кровать и там страдал, прислушиваясь к звукам, доносящимся снизу, воображая себе, что там происходят самые невероятные вещи. Жалеть себя было так сладостно-больно, что слезы сами собой навернулись на глаза, и Сима зарыдал, уткнувшись носом в подушку, воображая себя несчастным и покинутым. Так он и уснул.

Глаза открыл, когда ветер донес из долины вкусный запах чего-то жареного. Кошерный аромат ничем не отличался от нормального, и Сима понял, что есть хочется, и даже очень. Но перед тем как спуститься вниз, следовало привести себя в порядок, чтобы Элтон увидел, чего он может лишиться.

Едва он успел влезть в новые тугие джинсы, которые хорошо подчеркивали стройность фигуры,