Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин
К Симе он тоже подкатывал, пока не столкнулся с Элтоном, а после этого быстро записался в друзья семьи.
У него была теория, что мужчин толкают друг к другу сами женщины, потому что не могут им дать равноправные, без предательства, долгие и верные отношения, потому что у них отсутствует ясное понимание подлинной мужской натуры, ее мотивов и поступков. Он вообще считал женщин чем-то вроде пришельцев с другой планеты, которым от мужчин по-настоящему нужны только два «Д» — деньги и дети.
Впрочем, тут он обыкновенно добавлял, что те мужчины, которые гордо считают себя другими, тоже хороши — и ревнивы безмерно, и подозрительны, и обид не прощают, не говоря уже об измене. В обществе они вполне выносимы и приятны лишь поодиночке, но когда их много собирается в одном месте, то о толерантности, которую они так требуют от натуралов, можно забыть, потому что в стае они обыкновенные расисты, стремящиеся перевернуть жизнь чужих либо от них избавиться.
Путь до клиники Дока был не очень далекий — Сима пересек площадь, битком набитую беззаботно фланирующей, выпивающей за столиками летних кафе либо фотографирующейся на фоне Ратуши публикой, и углубился в узкие проулки на другой стороне, а там вдруг остановился перед освещенным окном какого-то фитнес-клуба. За стеклом десятки людей бежали по дорожкам с отрешенными, неподвижными лицами, зажатые в металлические клешни тренажеров равномерно сгибали и разгибали свои тела, совсем не отвлекаясь от упражнений на мощные торсы мужчин и соблазнительные округлости женщин. В этом подобии огромного аквариума люди скорее походили на рыб разных пород, совсем не нуждавшихся друг в друге — их идеал, их любовь, их красота были сосредоточены в них самих.
Сима стоял напротив, завороженный беззвучным зрелищем, пока из соседнего бара не вывалилась компания подвыпивших юнцов и не испортила волшебство этого немого кино. Гогоча и улюлюкая, они кинулись к стеклу, начали что-то рисовать на нем из баллончиков, но, услышав звук полицейской сирены, мгновенно исчезли в проходном дворе, оставив на стекле рельефную цветную надпись, такую же, как на воротах Бухенвальда: «КАЖДОМУ СВОЕ».
Док жил отсюда через две улицы, и Сима добрался к нему быстро, все еще ошарашенный происшествием и тем, каким точным по смыслу оказался лозунг из далекого прошлого.
Двери в клинику, как обычно, были не заперты, и Сима спокойно прошел сначала в коридор, а потом и в приемную. Док работал и жил в одном месте — на втором этаже большого многоквартирного дома. Как ни странно, Симу никто не встречал. Подождав для приличия минут десять сверх назначенного времени, он заглянул в кабинет Дока, но не нашел его там, что было совершенно невероятно, потому что Док отличался маниакальной пунктуальностью — он мог из-за опоздания пациента хотя бы на пару минут рассориться с любым, даже важным человеком.
Когда тяжелая, покрытая вычурной резьбой входная дверь в квартиру доктора бесшумно откатилась в сторону, Сима увидел Дока. Тот сидел на полу прямо у входа и, подвывая, раскачивался из стороны в сторону:
— Марк погиб. Ушел. Оставил меня одного.
— Марк — это кто, Док?
— Проклятый «Боинг». — Док словно не слышал вопроса. — Умолял же его не летать на американцах. Теперь он в океане, и его тело едят акулы.
Сима был потрясен. У этого хвастуна, закоренелого эгоиста и хама, оказывается, было сердце. Все разговоры про слабаков, которые не могут жить без чувств, оказались пустым трепом, лишь только его самого угораздило влюбиться. Cверхчеловек превратился в несчастного немолодого мужчину, который не знал, как ему жить дальше.
Из слов Дока, пополам со слезами и стонами, Сима понял, что этот Марк обиделся, когда Док отказался подарить ему спортивную машину, и, прихватив деньжат из сейфа, улетел куда-то в Малайзию в поисках развлечений. Деньги, видимо, спустил быстро, прислал телеграмму Доку, что возвращается, и сел на тот самый самолет, который теперь искали по всему океану.
Сима заставил доктора принять таблетку успокоительного и посидел рядом с ним, пока тот не уснул. Возвращаться в гостиницу он решил другой дорогой и вдоволь попетлял по незнакомым переулкам, пока не выбрался на набережную, где заметил вдруг вывеску антикварной лавки. На звук дверного колокольчика появился худой старик в мешковатом пиджаке, который держал в руках тарелку еще дымящихся макарон. Не переставая жевать, он поглядел на Симу, промычал что-то доброжелательное и исчез в глубине.
Большая полуподвальная комната с низким сводчатым потолком была набита разномастной мебелью, штабелями книг с готическим шрифтом на обложках, кухонной посудой, чугунными утюгами и другим хламом в разномастных картонных ящиках. Стеклянные и бронзовые люстры свисали с потолка, а картины в аляповатых багетных рамах плотно усеивали стены. Под равнодушными взглядами когда-то живших людей Сима метался среди залежей древнего барахла и злился, что никак не может остановиться, но вдруг замер — в витрине, среди затертых жизнью тарелок, стояла знакомая фигурка.
Это был его ночник.
Этот гном точно так же поднимал крохотный светильник и вопросительно глядел из-под надвинутого на лоб колпака с голубым помпоном. Когда Сима покупал гномов, его уверяли, что таких фигурок больше не найти, в целости осталось всего две. И вот возникла третья, из ниоткуда, словно знала, что нужно объявиться.
Тощий старик появился бесшумно. Словно бесплотный дух, взглянул на лицо Симы, заломил несусветную цену и, не дожидаясь ответа, начал заворачивать фигурку в хрустящую, пупырчатую пленку.
В гостинице Сима осторожно развернул светильник, поставил на прикроватную тумбочку, выключил верхний свет, лег и долго не закрывал глаза, страшась, что гном вдруг исчезнет так же внезапно, как и появился. Но потом, конечно, уснул и услышал голос Элтона: «Надо сгонять в туалет и пописать над Парижем».
Шутка, прямо сказать, была довольно дурацкая, но Элтон радовался ей, как ребенок.
Сима так ясно услышал эти слова, словно и не спал, а сидел в самолете. По коже бежали мурашки от страшного ощущения пустоты под ногами — это был его первый полет. Невообразимо пузатый самолет легко, словно воздушный шар, поднимался в ночное небо, а Париж внизу превращался в быстро темнеющий остров, усеянный пульсирующими нервными бликами. Элтон сидел рядом, и его губы, сочные и даже на загорелом лице остававшиеся ярко-красными, шептали на ухо Симе какие-то слова, но он никак не мог разобрать их смысл. А потом понял, что это на английском. Элтон говорил быстро-быстро, почти взахлеб, наваливаясь на него всем телом, а он задыхался и никак не мог отодвинуться.
Вдруг он проснулся и понял, что не выключил