Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

«Родной-родной, такой родной…»

Свадьба была назначена на двадцать седьмое августа, и вот настал август, как будто последний в жизни Любы. Она не успевала отсчитывать дни — так они слетали друг за другом листками отрывного календаря — и раз в неделю спохватывалась: «Ой, уже десятое!.. Неужто пятнадцатое? Да ведь меньше двух недель осталось…»

Вроде бы сама планета вращалась быстрей, да и природа тоже поторапливалась. Красные головки татарника обратились в блескуче-серые кисти, кисти эти набухали, волокна щепотками лезли из их буро-зеленых, огрубевших обойм, расправлялись в крестики и с комариной легкостью плыли по ветру. На кипрее погасли последние цветы. Его долговязые высохшие стебли обросли тонкой курчавой стружкой и седым пухом. Ночи стали черны, глубоки, под утро туманы застилали речную пойму. И наконец, ровно пятнадцатого погода сломалась, будто перестоявшая былка, на осень. Синюшные облака замаячили по горизонту, потянуло от них бодрящим острым холодком.

Все в Засеке знали, что Люба выходит замуж и уезжает в другой район, в колхоз, где работает ее Саша, и потому относились к ней не то что снисходительно, а с какой-то веселой дружелюбной несерьезностью. В ней теперь видели лишь временного человека, не больше. Засекинские парни, приглядевшись к Саше — он приезжал в июле и пробыл два дня, — решили: ничего, подходящий, и смирились с тем, что их девушку, а они уже считали ее своей, засекинской, «охмурил» чужак. Правда, кое-кто из парней пожалел задним числом, что не обратил на Любу особого внимания, когда она только появилась в деревне. Любина хозяйка как-то в магазине упрекнула их: «Эх, оболтусы, какую девчонку проглядели!..» Парни с деланной бравадой ответили: «Эка невидаль, чай, у нас своих хватает…»

Люба с прежним вроде бы старанием занималась бригадирскими своими делами: с предрассветья была на ногах, гоняла на велосипеде по накатанным полевым дорожкам, которые обступали с двух сторон заматеревшие сорные травы, в гараже покрикивала задорно на загорелых, запыленных, ленивых с утра механизаторов, звонила на центральную усадьбу, директору совхоза или заместителю, у себя в конторе — комнате с лавками, телефоном и скрипучим однотумбовым столом — строчила сводки, заявки и прочие служебные бумаги. Но прежнего усердия, прежней сосредоточенности на работе не было. Напротив, все вокруг, оставаясь близким, привычным, поотодвинулось от нее, порасступилось, стало менее важным. Все, что требовалось, Люба делала как бы походя, как бы сквозь большую, кропотливую, бесконечную работу, которая происходила в душе ее, происходила непрерывно — утром, днем, вечером и ночью, во сне. Порой ручка выпадала из ее пальцев, и Люба, если ее не отвлекали, подолгу сидела, точно замерев, почти не мигая.

Однажды в такую минуту застала ее здешняя подруга, ясельная воспитательница Римма Кострикова.

— Привет, — сказала, садясь на лавку у стены, расстегнула «молнию» черной синтетической куртки. — Чего тут одна?

Люба перевела на Римму серо-голубые, пестренькие, круглые, загадочно углубившиеся глаза, но, казалось, еще минуту как бы не видела ее или видела издали.

— Да так, — ответила, вздохнув, — и сама не знаю.

— Скучаешь по своему? Уж не скучай, недолго осталось…

Римма говорила, посмеиваясь, не серьезно, будто о пустяке каком.

— Да нет, не то. — Люба зашевелилась, повела ладонью по волосам, отводя свесившиеся надо лбом русые пряди, и серьезно спросила: — Скажи, ты, когда замуж выходила, задумывалась?

Римма хихикнула.

— Фи… А что тут задумываться, раз замуж берет? Тут радоваться надо. Я и радовалась. А вот у одной моей подружки было… Она гуляла с парнем, ну, и все ему позволила, понимаешь? И вот решили они расписаться. Она родителям сказала, те к свадьбе готовятся, а он за неделю до расписки пришел и говорит: «Слушай, а зачем нам расписываться? Все у нас было и уж не будет лучше». Она так плакала, чуть руки на себя не наложила, а потом ничего, оклемалась. — Римма решительно тряхнула мелкими белесыми кудряшками. — Нет, мне не надо было думать.

— А я все задумываюсь, — призналась Люба с виноватой ноткой в голосе.

— Да о чем?

— Ну, о разном. Как все будет после… Если бы хорошо. Так хочется, чтобы хорошо. А вдруг — плохо?

— Вот дурочка, — сказала Римма с легким чувством превосходства, встала с лавки и оперлась тугим задом на подоконник. — Как уж получится. И почему плохо, если он у тебя хороший? — Римма пренебрежительно отмахнулась, и на руке ее бледно, холодно вспыхнуло дутое обручальное кольцо. — А ну тебя! Пойдем лучше в клуб, там кино сейчас будет…

Люба послушно встала из-за стола и вместе с Риммой вышла на улицу.

«Может, и верно — зря я все?» — думала она, глядя сбоку и чуть снизу, поскольку была Римме по плечо, на уверенное, пустое и скучное лицо подруги. Это выражение спокойной приевшейся скуки появилось у Риммы через полгода после свадьбы. Оно делало лицо ее малоподвижным, однообразным, как бы скованным, — вроде речки, запаянной ноябрьским серым льдом.

«Нет, — продолжала Люба свою думу, — все должно быть хорошо. Саша меня любит, а уж я его так… так — сердцу больно, только вспомню о нем… И все, и конец. Буду думать только о свадьбе и о том, что до свадьбы осталось… Зерновые мы убрали. Осенний сев скоро закончим. Только картошку тут оставлю, да еще лен…»

Но легко решить — не думать, сделать это не просто, особенно когда поневоле думается.