Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

подружились, а скоро поссорились. — Она вздохнула с легкой, вспомнившейся печалью. — Я виновата. Я-то его выбрала, а он меня еще нет, верно? Он еще искал, на других заглядывался, а я этого не стерпела… Мы год, наверно, были врозь, а жили-то на одном этаже и на занятиях встречались. После, когда мы опять подружились, Саша мне говорит: «Ну, и упрямая ты. Ведь чуть не год — пройдешь, как не видишь, точно меня и нет вовсе». А я боялась на него взглянуть. Знала: взгляну и не вытерплю — так мне его жалко, такой он мне родной. Вот и не глядела…

Хозяйка опять подумала о дочери: у той даже и перед свадьбой не было к мужу такого вот душевного чувства, а после и тем паче. Казалось, сошлись они не любя, просто договорились однажды, что вместе им будет удобней, выгодней, чем порознь. Скуповаты они на сердце, и с чего бы это? От забот и суеты? Так и в деревне их нынче хватает. Или редко выпадают им случаи быть душевными, и забывают они о душе-то?..

Хозяйка, морщась и мигая, безуспешно совала нитку в иголку. Люба протянула загорелую руку.

— Дайте вдену.

Взяв иголку с ниткой, Люба подвинула к себе последний номер «Крестьянки», полистала и, оставив журнал развернутым на более светлых, без картинок, страницах, стала вдевать нитку в ушко. Нитка упиралась, горбилась. Люба посучила в пальцах ее кончик и поднесла к игольному ушку. На этот раз нитка легко вошла, Люба прихватила ее ноготками, продернула, потянула.

— Вот и готово.

Хозяйка склонилась над кофтой, расстеленной на коленях. Люба некоторое время молчала, потом, думая все о своем, встала из-за стола, прошла по комнате и задержалась у окна. Хозяйка невольно потянулась за ней взглядом. Невысокая, мягкая вся, какая-то особенно домашняя, уютная, с русой косой, полосатенькой оттого, что переплелись в ней выгоревшие, чуть не льняные, и более темные пряди. Будь жив сын, утонувший лет десять назад на Волге, женился бы теперь. А она душой приняла бы такую сноху. Не строптивая, покладистая, вместо дочки была бы…

За окошком зябко вздрагивали под ветром хмурые кусты сирени, в поредевшей, подсохшей листве их часто сквозил медный узкий закат. Над ним крышей стояла толстая густо-лиловая туча, блики заката подпалами желтели на мохрах у нее под животом. Было там, на улице, пусто и скучно. Люба повела подушечками пальцев по стеклу — остались прозрачные полоски, в которых ярче затлела алая полоса.

— В кино, что ли, сходить?

— Сходи.

— Фильм, говорят, про войну. А я не люблю про войну.

— И не ходи, раз так. Чего хорошего — на убийство смотреть? Скоро ужинать будем.

Люба вернулась к столу, села и, обложив смугло-розовые от полевого загара щеки ладошками, заговорила прежним, теплым тоном:

— А в судьбу вы верите?

— Как же не верить? У всякого она своя.

— И я верю. В одной песне поется: «Судьба нас выбирает». Очень верно. И нас ведь выбрала. Я почти что одна, и Саша фактически один. Его мама в шестьдесят девятом году померла, а отец экспедитором был, все-то в поездках. Сашу взяла сестра мамы, а у нее своя дочка, правда, постарше, а с мужем своим она разошлась, он уж другую семью завел. Она, приемная, значит, мать, надеялась, что Сашин папа на ней женится, ну, хоть из благодарности да чтобы возле сына быть, а он и не подумал. И она к Саше под конец остыла, особенно когда дочка замуж вышла и внука ей родила. И нехорошо они с ним поступили. Отец Саше на книжку пятьсот рублей положил. Когда двоюродная сестра замуж выходила, они у Саши эти деньги попросили — на свадьбу, мол, вернем потом. А теперь, когда у Саши своя свадьба, они ему говорят: «У отца попроси, он даст». Словно отец у него эти деньги занял и не отдает. Не честно так, я считаю.

— Знамо дело, — согласилась хозяйка, но легко, бездумно.

Она придирчиво рассматривала на свет вязаную кофту. Кофта была хорошая, из шерсти, ненадеванная, дочь на день рождения подарила. Хозяйка, получив обнову, полюбовалась, прикинула — больно хороша, чтобы надевать на работу или дома носить, — да и спрятала в шкаф. А нынче вынула, думая поехать в этой кофте на районное совещание животноводов, глядь — а всю кофту моль побила.

— Знамо дело, — повторила хозяйка, хмурясь, и стала зашивать еще один проед на рукаве.

Люба смущенно передвинула ладошки на глаза.

— Наверно, нехорошо, что я уже в это вникаю, ведь не жена еще. Мне за Сашу обидно. Да если на то пошло, мне этих денег совсем не надо, и свадьбу мы справим без них, чем скромней, тем лучше, правда? Я несправедливости не терплю.

Хозяйка повесила кофту на спинку стула.

— И правильно, милая. Зачем терпеть?

Люба прерывисто вздохнула, довольная тем, что и еще одно сомнение, сомнение в самой себе, разрешено и снято с души. Лицо ее прояснилось и некоторое время было спокойным, но, видно, новая тревога поднялась в душе, поднялась и обволокла лицо девушки тенью озабоченности и раздумья.

— Нет, — сказала она, — Саша хороший, это я знаю. Но вот там, в колхозе, на него один человек влияет, Буров. А он начальник Саши, Саша ему по должности подчинен. Ну, по должности бы и ладно, а мне показалось — он не только по должности, а вообще под влиянием. А этот Буров взрослый, то есть пожилой уже, нахрапистый такой и выпивает, вот что плохо.

Она покачала своей аккуратной, круглой, с легкой рыжинкой в волосах, головой и вдруг рассмеялась, победно заблестела прищурившимися глазами.

— А я уж с ним срезалась один раз, и не по его вышло, по-моему!..

Хозяйка, поднявшись со стула, тоже покачала головой, но удивленно, с тонкой старческой усмешкой. Дивила ее и, пожалуй, печалила такая вот чуть ли не детская открытость, доверчивость, так и подмывало сказать: «Милая, ты хоть себя попридерживай, ведь нельзя так-то. Я — ладно, я добра тебе желаю, но с другими-то поскупей будь, так вот всю себя разом не выкладывай…» Но сказать это язык не повернулся, и хозяйка, глянув на окна,