Чужой голос - Аня Свободная

Лиза:

Ещё проще. Путин — не жертва чужой публикации. Он сам выбрал роль, в которой приватность минимальна. Наша история — про людей, которые не выбирали, чтобы их боль стала материалом для чужого фильма. Сравнивать это напрямую — значит уравнивать того, кто сам вышел на сцену, и тех, кого вытащили на сцену без спроса.

В итоге: да, граница есть. Она проходит не по линии «публичные / непубличные данные», а по линии реальной власти и реальной уязвимости. Чем больше у человека возможности защитить себя и влиять на других, тем меньше у него оснований требовать, чтобы его жизнь не трогали.

Алехандро, Анна и Лиза.

На этом переписка затихла. Вечером того же дня мы сидели на террасе и подводили итог уже между собой. Лиза первой нарушила тишину:

— Ну и что мы в итоге поняли? Что приватности почти нет, что сеть работает в обе стороны, а авторы фильма — не преступники, а просто этически сомнительные люди. Очень утешительно. Прям легче стало.

Алехандро пожал плечами:

— Он сказал примерно то, что и должен был сказать. Без пафоса и без оправданий. Для него это технический и культурный факт, а не личная драма.

Я смотрела в сад.

— Меня больше всего задело не то, что он думает. А то, как спокойно он это формулирует. Для Дарьи фильм — боль. Для него — «ожидаемый побочный эффект прозрачного мира». И оба правы. Просто приоритеты разные.

Лиза хмыкнула:

— Приоритеты… Он может себе позволить смотреть на это сверху. Ему не нужно потом объяснять детям, почему их жизнь их семьи снова разбирают на сюжеты.

Алехандро кивнул:

— Именно поэтому мы и ответили ему сухо. Он задаёт правильные вопросы. Но жить с последствиями будет не он, а мы втроём.

Я тихо сказала:

— Главное, что мы для себя решили. Молчать дальше бессмысленно. Но и устраивать войну из-за каждой экранизации мы не будем. Граница есть. Даже если её почти не видно.

Лиза, как она часто делала, подняла стакан с соком:

— Тогда за наши почти невидимые границы. И за то, что мы всё-таки ещё сами решаем, где они проходят.

Мы молча чокнулись. Разговор был закончен. Но осадок остался.

Лусия сидела на полу в гостиной, с тетрадкой и цветными карандашами. Кошки расположились вокруг неё с видом слегка раздражённой, но терпеливой аудитории. Пират-II даже положил голову на край тетради, будто контролировал процесс.

— Я сегодня поняла, — важно объявила Лусия, когда мы все трое оказались рядом. — Лу самая умная. Она не просто ловит жуков. Она сначала смотрит, откуда дует ветер, и только потом прыгает. А Сол просто бросается. Поэтому у неё меньше получается.

Алехандро присел на корточки рядом с ней.

— Ты уже почти этолог.

— Это кто?

— Я тебе как-то говорил. Тот, кто изучает поведение животных. Был такой учёный, Конрад Лоренц. Он всю жизнь наблюдал за гусями, воронами и собаками. И написал про это много книг.

Лусия подняла голову с интересом:

— А он тоже записывал, кто первый приходит кушать?

— Примерно так. Только гораздо серьёзнее. И не только про кошек, а про других животных.

Лиза, стоявшая в дверях с кружкой, хмыкнула:

— А я где-то читала, что Лоренц ещё и с нацистами заодно был. В молодости. Потом, вроде, открестился от них.

Алехандро кивнул, не глядя на неё:

— Да, он состоял в нацистской партии. Это тоже часть его биографии.

Лусия нахмурилась, но ничего не сказала. Видимо, слово «нацистская» она уже где-то слышала, но поняла только, что это «что-то плохое». Она собрала карандаши и ушла во двор — продолжать наблюдения.

Когда дверь за ней закрылась, Лиза села в кресло и посмотрела на нас.

— Вот, кстати, интересный вопрос. Человек сделал для науки очень много. И при этом в молодости был нацистом. Как к этому относиться? Пользоваться его книгами и делать вид, что биография автора неважна? Или всегда помнить об этом?

Алехандро откинулся на спинку дивана.

— Отказываться от его книг нет причин. Но вообще вопрос старый, и не только про Лоренца — тут можно списать на ошибку молодости, да и далеко не всем тогда было ясно, кто такие нацисты. Есть пример посложнее. Когда почти весь мир смотрел по телевизору, как астронавты впервые выходили на Луну, кто из зрителей думал о том, что главный конструктор их ракеты был в прошлом оберштурмбаннфюрером СС?

— Серьёзно? — переспросила я. — Главный конструктор лунной ракеты?

— Абсолютно. Вернер фон Браун — немецкий ракетчик, делал ракеты «Фау-2», состоял в СС, а потом попал к американцам и разрабатывал ракеты в том числе «Сатурн-5» для лунной программы. Тут уже все гораздо сложнее. «Фау-2» били, например, по Лондону, а на их производстве использовали заключённых из концлагерей. И на этом производстве людей погибло больше, чем из-за военного применения ракет.

Я молчала. Тема была тяжёлая, но уйти от неё уже не получалось.

— Интересно, что он скажет наш теоретик? — спросила Лиза. — Для него же человек — почти всегда функция.

Алехандро кивнул:

— Интересно. Давай напишем.

Тема: Лоренц, фон Браун и сложные люди

От: Alejandro Moreno [скрыто]

Кому: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Дата: 3 июня 2041

Дмитрий,

У нас дома недавно всплыла одна тема, и стало интересно твое мнение.

Лусия продолжает наблюдать за кошками и записывать, кто как охотится. Алехандро сказал ей, что она почти этолог, и упомянул Конрада Лоренца. И разговор сразу ушёл в сторону: Лоренц сделал для науки о поведении животных очень много, и при этом в молодости был членом нацистской партии. Потом пересмотрел свои взгляды, но факт остаётся.

Ещё более жёсткий пример — Вернер фон Браун. Ракеты «Фау-2», членство в СС, использование труда заключённых. А потом — ключевая роль в американской лунной программе.

Вопрос простой и очень неудобный. Как относиться к людям, чей вклад в цивилизацию реален и велик, но за которыми есть тяжёлые моральные компромиссы или прямое сотрудничество со злом?

Можно ли спокойно пользоваться их результатами, отделяя работу от биографии? Или биография всё равно должна оставаться рядом и влиять на отношение к ним?

Алехандро, Анна и Лиза

Ответ пришёл на