Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Гамза не сопротивлялся, стараясь только защитить руками голову. Вейис разозлился, что Гамза держится стойко, в то время как должен ползать перед ним на четвереньках и, высунув свой змеиный язык, молить о пощаде!
Выведенный из себя, Вейис взял со стола револьвер и направил на Гамзу:
— Ты… сукин ты сын! Если сейчас же не напишешь, чтобы отдали тетради, убью как собаку!
Гамза обезумевшими от страха глазами взглянул сначала на дуло револьвера, потом на Вейиса, и лицо его побелело как полотно.
— Вейис! — с дрожью в голосе пролепетал Гамза. — Не стреляй! Ради праха своего отца Абдуллы! Подожди! Я сейчас же напишу…
— Еще бы! Жизнь, видно, тебе еще сладка! — с усмешкой сказал Вейис. — Даже отца моего вспомнил, душегуб! А вчера еще нас за людей не считал! Пойди и живо неси сюда тетради!
Гамзе снова завязали руки, и вооруженный батрак вывел его из кабинета.
Теперь Вейис взялся за Гаджи Таги.
— Ну, а ты чего ждешь? Садись и делай то, что тебе приказали! Уважение уважением, но…
Слова Вейиса так возмутили Гаджи Таги, что у него затряслась жидкая бороденка.
— Эй, сын Абдуллы! О каком уважении ты говоришь?! И что ты смыслишь в уважении? Привел меня ночью сюда, завязал руки и еще имеет нахальство об уважении говорить!..
Не успел Вейис ответить Гаджи Таги, как дверь с шумом распахнулась и в кабинет с ружьем на плече ввалился Аллахгулу.
— Вейис! Ты что думаешь, каждый может безнаказанно делать, что взбредет в голову? Я что-то не помню, кто и когда тебя начальником выбирал?
Вейис давно искал Аллахгулу. Он несколько раз посылал за ним человека, но дома его не заставали.
— Холуй! Ты лучше ответь, куда припрятал добро своего хозяина? — бросил в лицо Аллахгулу Вейис, кивнув в сторону арестованного. — Видно, он тебе дал на хранение свои тетради, чтобы потом ты по ним собрал деньги с должников? Гаджи, заклинаю тебя прахом твоих предков, скажи, правду я говорю или нет?
Гаджи Таги опустил голову, которую украшала дорогая бухарская папаха, и молчал, уставившись на острые, чуть приподнятые носки своих чувяков.
Аллахгулу удивленно заморгал глазами. «Откуда Вейису известно об этом? — словно говорил его взгляд. — Кто меня выдал?»
Как только пошли разговоры о большевиках, Гаджи Таги вызвал Аллахгулу и сказал ему: «Не дай мне лишиться богатства. Сына у меня нет, помоги мне. После моей смерти все тебе достанется!»
И Аллахгулу постарался.
Чтобы подсластить приманку, Гаджи Таги пообещал выдать за Аллахгулу свою единственную дочь. Правда, она не отличалась красотой, но зато была богатой невестой!
Помня об этом, Аллахгулу решил не сдаваться и, не сбавляя тона, крикнул:
— Хватит издеваться над старым человеком, отпусти его!
— Что ты сказал? А ну, повтори!
— Ты что, оглох? Я говорю: сейчас же отпусти старика домой!
— Ах, вон оно что… Теперь я расслышал! — Вейис вышел из-за стола, приблизился к Аллахгулу, сорвал с его головы папаху и протянул ему: — На, возьми и вытри зад своему Гаджи Таги! Небось от страха он того… Не стесняйся, здесь женщин нет!
Ткачи залились громким смехом.
Зейнал подошел к Аллахгулу и, пригибая его к Гаджи Таги, стал приговаривать:
— Давай, давай!.. Разве ты не хочешь, чтобы мы его освободили? Так чего ждешь — подтирай! Не можешь папахой, длинным своим языком вылижи!
Аллахгулу выпустил из рук ружье, чтобы выкарабкаться из цепких объятий Зейнала, стремглав выбежал из кабинета.
Зейнал хотел послать кого-нибудь вдогонку за ним, но Вейис остановил его:
— Оставь, никуда от нас не уйдет!
Вскоре Гамза и Гаджи Таги, отправленные под конвоем домой, принесли долговые тетради и положили перед Вейисом, после чего конвоиры увели арестованных в подвал.
Разоружили и арестовали и других богачей поселка. Росла гора конфискованного оружия. Росла и стопка долговых записей.
Было жарко. Вейис вспотел и откинул назад свою плоскую, местами истертую папаху. От бессонницы глаза его покраснели, пересохло в горле. Он залпом осушил пиалу воды, пригладил тыльной стороной руки жесткие черные усы и стал перелистывать испещренные цифрами долговые книги. Ничего не разобрав в записях, принялся с остервенением рвать их на клочки. Не менее рьяно помогал ему Зейнал. И когда разорвали последнюю тетрадь, оба облегченно вздохнули. Собрав мусор, бросили его в камин и подожгли.
Затаив дыхание, смотрели ткачи, как пламя пожирает клочья бумаги…
— Тебе, Зейнал, надо будет сходить еще кое за кем! — сказал Вейис.
Зейнал стал отказываться, ссылаясь на голод и усталость, но Вейис грозно нахмурил брови.
— Ладно, пойду, — сдался Зейнал.
В кабинет вошло несколько ткачей и батраков.
— Пришли… Подумали, пригодимся, может… — сказал ткач средних лет. Он был одет так же, как и остальные: папаха из овчины, старый архалук с двумя карманами на груди, брюки, залатанные на коленях и сзади, чусты из сыромятной кожи. Вот и вся одежда! Лицо, как и у других ткачей, было изжелта-бледным, словно пыль от шелковой грежи с годами впитывалась в кожу.
— Садись, Саттар-киши! — устало проговорил Вейис, предлагая стул ткачу.
— Не беспокойся, мне и здесь будет неплохо, — ответил он, опускаясь прямо на пол. Его примеру последовали другие. Вейис тоже сел на пол, поджав под себя ноги.
Ткачи начали разговор о минувших событиях.
— Я давно о камнистах слышал… Недаром такое слово «камнист» придумано! Кам — это горе, нист — нет; вот и получается, что камнисты — люди, которые не знают горя.
— По-твоему, дядя Саттар, камнисты — это беспечные люди, непутевые весельчаки, да? — возразил ему кто-то.
Один из батраков хихикнул.
— По правде говоря, камнисты все-таки непутевые люди, — вмешался в разговор другой. — А как их иначе назовешь, если они только и делают, что грабят, едят, пьют и веселятся.
— Что ты зря болтаешь? — вспылил Вейис. — Это кто же, по-твоему, только ест и пьет? Прикуси свой язык, болтун! Вот уже три года эти самые коммунисты Россией управляют. Разве Ленин не коммунист? А Нариманов, Шаумян?
— Верно! — одобрительно воскликнул один из ткачей.
— А кто же, по-твоему, большевой? — спросил Саттар у Вейиса.
Вейис задумался. Саттар-киши опередил его:
— По-моему, большевой — беднякам друг. Так говорили приезжие из России.
— Твоя правда, — подтвердил Вейис. — Где большевики, там хорошо живется рабочему человеку. И Буленд так говорил, и от Азиза я это слышал.
Вейис думал на этом кончить разговор, чтобы ему не задали еще каких-нибудь каверзных вопросов. Поди-ка ответь на них! Позора потом не оберешься! А тут Саттар-киши, как назло, подлил масла в огонь:
— Хорошо, ай Вейис, а кто же будет у нас здесь главным? А? Сами