Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Не найдя никого из соседей, она направилась к живущим недалеко родственникам.
Пустынно было и на других улицах. Кое-где на воротах, на домах висели красные лоскуты, ленты. Проходя мимо мастерских, она останавливалась, заглядывала в открытые окошки. С наступлением теплых дней с них были содраны листы промасленной бумаги, которые натягивались на рамы зимой.
Ее удивило, почему мастерские не охраняются — ни часовых, ни караула, — ведь и Вейис и Азиз-киши говорили, что нельзя оставлять мастерские без присмотра. Не было охраны и у ворот фабрики Гамзы. Здесь многие окна были застеклены. Но были и окна с промасленной бумагой.
Проходя мимо мастерской Гаджи Таги, Чимназ услышала какой-то странный шум, доносившийся изнутри. Она заглянула в окошко и вздрогнула. Ведь раненого Аллахгулу отправили в город. Может, Чимназ обозналась? Но человек, который только что снял со станка шелковую ткань и спрятал ее в мешок, очень был похож на Аллахгулу. Вот в углу возится и подмастерье Аллахгулу. Тут она уже не ошибалась. Чимназ-арвад протерла глаза. Так и есть — Аллахгулу со своим подмастерьем! Вдруг Аллахгулу поднял голову и увидел ее. Какой-то короткий миг они глядели друг на друга.
— Аллахгулу, а ну-ка отвори дверь! — крикнула Чимназ. — Что ты здесь делаешь, а?
— А что? Ты лучше на сына своего кричи! — огрызнулся Аллахгулу.
— Ты еще смеешь разговаривать, щенок! А ну-ка выходи, не то сейчас же позову людей!
Угроза Чимназ подействовала — Аллахгулу вышел из мастерской, ничего с собою не взяв. Чимназ-арвад была так взволнована, что даже не заметила, что Аллахгулу вышел один — без подмастерья.
Аллахгулу словно подменили. Хромая, он пошел рядом с Чимназ-арвад.
— Заклинаю тебя прахом твоего отца, ради своего сына Буленда, ради аллаха не говори об этом Вейису… — жалобным голосом молил он Чимназ. — Я должен был ехать в город к врачу… Но куда я поеду с пустыми руками? Ни гроша у меня нет! Пуля застряла в ноге. Кто меня без денег лечить будет?
Аллахгулу сильно хромал и, точно в бреду, повторял одни и те же слова:
— Заклинаю тебя отрубленными руками апостола Абульфазл-Аббаса, ничего не говори этому упрямцу! Он ведь одержимый, а я… я сейчас, как говорится в народе, араб, у которого верблюд околел. Мне терять нечего. Заклинаю тебя, не говори Вейису! Не то такое натворю…
Чимназ-арвад шла молча и ни разу не оглянулась, чтобы посмотреть в лживые глаза Аллахгулу. А он решил, что пришло время исчезнуть, тем более что Чимназ, как ему казалось, поостыла и, конечно же, ничего не скажет Вейису. Аллахгулу сбавил шаг и, когда Чимназ ушла далеко вперед, прихрамывая, побежал в сторону дома Гаджи Таги.
Чимназ облегченно вздохнула, увидев, что Аллахгулу дал тягу. Но брошенные на произвол судьбы мастерские не выходили из головы. Надо что-то предпринять. В поселке остались одни старухи.
Материнским чутьем эта честная, умудренная жизнью женщина понимала, что грабежам надо положить конец. В ответе будет и ее сын, допустивший произвол. Эта мысль ужаснула Чимназ-арвад. Разве не могут найтись дурные, злые языки, которые захотят запятнать его честное, чистое, как цветок, имя. Разве недруги не скажут: «И в доме Вейиса есть награбленные вещи?» Эти думы придали решимость Чимназ-арвад, она быстро обошла несколько дворов и уговорила старух, оставшихся дома, посторожить мастерские.
— Сами хозяева разграбят свои мастерские, а потом все на нас, ткачей, свалят, — сказала им Чимназ.
«Все они такие, эти богачи, — думали старухи. — Чуть что, сразу же бедняков обвинят!»
Одна из женщин была пекарем. Она только что кончила печь чуреки. Лицо ее от длительного пребывания у огня было коричневым. Она возбужденно потрясала в воздухе длинной кочергой:
— Пусть только попробует кто-нибудь сунуться! Клянусь аллахом, так двину по башке кочергой, что и охнуть не успеет.
Чимназ-арвад оставила ее и трех других старух стеречь мастерские Гаджи Таги, а самую старую, которая еле передвигалась, опираясь на палку, повела за собой к фабрике Гамзы. Все лицо старухи было испещрено сетью глубоких морщин. Маленькие, без ресниц, застывшие глаза старухи будто спрятались в морщинах.
Она села на бревно, лежавшее у ворот, собрала концы сползшей на землю черной чадры, оперлась на палку и, повернув голову к Чимназ, сидевшей возле нее, спросила:
— Почему ты привела меня сюда?
Чимназ ответила, и старуха покачала головой.
— Времена-то как изменились, ай гыз? В старину грабили только по ночам, а теперь средь бела дня, на виду у всех…
Сухой кашель прервал речь старухи, и она, отдышавшись, продолжила:
— Да, вот я и говорю, на виду у всех правоверных… Много лет живу я на свете… Помню, однажды ночью кто-то мастерскую ограбил, готовые платки унес. Ты тогда еще маленькой девочкой была и не знаешь этого случая. Так вот, хозяину сами грабители донесли, что сделали это в отместку ему! Да, да! Назло, значит, хозяину. Не то, что теперь…
Словоохотливая старуха, видно, хотела вызвать на разговор Чимназ, но та упорно молчала.
— А что это, правду говорят, что власть сменилась? — спросила она вдруг.
— Да, правду.
— Неужто? Как ушел Николай, все разные власти приходят. Эта приходит — та уходит. Та уходит — другая приходит.
— Да, тетя Фатьма!
Услыхав свое имя, старуха оживилась:
— Этих пришлых молла очень ругал. Говорят, посмотрел в коран и сказал, что пришлые — шайтаны. В коране, говорит, написано, что скоро конец света… Потому шайтаны эти и явились к нам… — Старуха повернулась к Чимназ-арвад и, понизив голос, полушепотом спросила: — Говорят, и твои с ними, да?
— С кем?
— Как это с кем? Я тут перед тобою ворох слов выложила, о коране толкую, а ты спрашиваешь, с кем? О шайтанах я говорю… Так что же, и твои с ними, да?
— С ними, — улыбнулась Чимназ.
После недолгого молчания старуха снова заговорила, — сетка морщин задвигалась:
— Ай гыз, Чимназ! Ты же дочь рабочего Салеха-киши, бедная, тихая женщина… Как же ты допустила, чтобы сыновья твои очутились с теми?
— С кем это «с теми», тетя Фатьма?
— Опять спрашиваешь? Ты, что, смеешься надо мной?
— А… Поняла я, тетя Фатьма! С «шайтанами», да? Они вовсе и не шайтаны, тетя, за бедняков они…
— За бедняков? — удивилась Фатьма. — А что у бедняков есть, чтобы за них кто-нибудь заступался? Один только защитник у бедняка — вот он! — Старуха ткнула палкой в небо. — Он один